|
"Наука и техника". Содержание:
Науку заказывали?
Конец науки: Нехватка знаний или денег?:
 Науку заказывали?
Начало конца или конец начала?
Представитель заказчика
Есть ли будущее у российской науки?
Бога нет?
Храм и наука: Придет ли наука на смену религии?:
Из истории научного атеизма
Наука и храмы
Место для Бога. Эволюция и творение
Силы небесные
Место для Бога. Работа Провидения
Может ли наука заменить религию?
Демаркационная линия
Наука и лженаука: Где граница?:
Не прошло и трех лет
Обаяние абсурда
Хорошая наука это наука хорошего вкуса
Какие науки вы считаете псевдонауками?
Статьи:
Сталелитейщик с Аляски строит во дворе NMX04-1A
Квартиры в башне Suite Vollard крутятся на 360 градусов
Кочегары паровоза Inspiration атакуют мировой рекорд скорости
Любопытный робот открывает учёным детскую психологию
Космическая дрель лазает по скалам и борется с оползнями
"Наука и техника". Науку заказывали? Конец науки: Нехватка знаний или денег?:
 |
Науку заказывали?
| |
— Это все взаимосвязано. Прогресс науки — прогресс общества. Прогресс общества — прогресс человека.
— Вы верите в то, что говорите? — осведомляется Миккель. — Это же несерьезно!
А. и Б. Стругацкие. «Туча»
Вот и завершилась работа над очередной темой номера.
Отредактированные статьи отправлены в редакцию, а на столе перед
погасшим монитором осталась гора листков с набросками планов (по
большей части неосуществленных), адресами потенциальных авторов
(которые авторами, увы, не стали) и беглыми заметками о многочисленных
беседах… Мне грустно. Грустно оттого, что закончился праздник общения с
замечательными людьми — учеными, руководителями, участниками крупных
научно-технических проектов, — людьми, которые много знают, о многом
помнят, которые хорошо знакомы с «кухней» отечественной науки, но, к
сожалению, не имеют ни времени, ни особого желания писать обо всем этом…
В общем, я решил еще раз пересмотреть бумажный ворох
и выбрать из него те мысли, которые показались мне интересными в
контексте темы. Кроме того, я решил не править стиль этих рабочих
заметок, чтобы сохранить эмоциональный настрой, я бы даже сказал —
накал тех бесед.
«Наука — добыча знания.
Говорят, его осталось мало. Да глупости! Это же как в геологии,
понимаете? Вначале — ручей, самородки прямо по дну… Кто-то нашел,
наклонился и поднял. Самородки — добыча одиночек. Потом самородки
кончаются, руднику нужна артель — руда стала беднее, больше рук
требуется. Для промышленной добычи строят ГОКи1
— огромные комплексы, десятки тысяч людей, миллиардные вложения… Но при
этом даже из самой бедной руды можно добыть столько полезного продукта,
сколько не снилось ни старателю-одиночке, ни даже артели. Вот в науке
так же… И ГОКи нужны, и одиночки — новые жилы искать, самородки… Даже я
бы не прочь…»
«Научные работники страдают? Страдают! Работники
всегда страдают. А пусть не будут работниками! Передовые технологии!..
Ты их придумал, спасибо тебе, мил-человек… А теперь мы их будем
применять и денежки зарабатывать. А ты иди вон, на базаре постой,
работничек научный…»
«Очень не хватает какого-то маркетингового,
что ли, взгляда на ситуацию. Если наука никому не нужна, если на нее
нет заказчика, то ее и не будет. Заказчик — это движущая сила всего,
любого дела. Причем заказчику нужен не процесс как таковой, а
результат, продукт. У науки продукт — знание. Кому нужно знание? Тут
очень большая проблема… Это не проблема науки, это в нас проблема. Нам
не нужно знание, мы не чувствуем в нем потребности. Очень опасный
симптом! Нам ничего не нужно, все есть, все можно купить… А если
чего-то нет своего — купим за границей, там точно есть… Когда все нищие
ходили, тогда в науку больше верили, от науки больше ждали…»
«Частник
заказывает конкретную технологию. Он что-то выпускает, ему нужна
технология, в этой технологии что-то есть такое, что… Короче, нужно
поисследовать. Он, по существу, становится заказчиком на
научно-исследовательскую работу. Пусть она прикладная, но на его уровне
никакой другой науки и быть не может — он же частник, отдельный
человек. Мы делаем такие работы… Нормально…
Государство — это другое дело.
Государство — совсем другой заказчик, и он заказывает только то, что
нужно государству. А что нужно государству? Вооружения нужны,
транспорт, энергетика. Связь уже почти не нужна — это область
частников… Транспорт тоже почти весь там… Так, финансируют по инерции
чуть-чуть…
По большому
счету, остались только вооружения… Вот уровень заинтересованности
государства в науке. Это, вообще говоря, серьезный уровень. Там много
чего делается в области фундаментальных исследований. А вы мне скажите,
кто их иначе бы заказывал? При таких сумасшедших вложениях… Сейчас,
правда, подрядчики госзаказов стараются всю нужную им науку у себя
организовывать… На сторону заказов почти нет, деньги экономят, ну и
дележ между своими есть… Нет, это не криминал, а так, по-родственному,
что ли… Кому с кем работать приятнее…
К
фундаментальной науке ни у частника, ни у государства настоящего
интереса нет и быть не может. К этому интерес может быть только у
человечества в целом. Как общечеловеческое любопытство, что ли… Вот
если всю фундаментальную науку прикроют за ненадобностью, тогда всё,
человечеству конец. Раз ни одного носителя этого общечеловеческого
любопытства не осталось у власти, значит, всё… А как он у власти
останется? Кто его туда изберет, если всем его любопытство вроде блажи
покажется? Вот и говорю: если хочешь заниматься фундаментальной наукой
— ищи военных. А там у них проще — никому ничего рассказывать нельзя,
все закрыто, никаких глупых расспросов, поэтому все очень солидно
выглядит. И можно пробовать идти во власть, в политику… Келдыш — очень
хороший пример. Просто хрестоматийный.
Ну где нам взять государственных людей, которые были бы еще и любознательными?!»
Есть
еще один вопрос, имеющий прямое отношение к судьбам российской науки.
Это проблема оценки, хорошо или плохо, когда молодые люди, окончившие
наиболее престижные вузы, отправляются «делать науку» на Запад. Или —
что в последние годы становится все более популярным — на Восток, в
Китай.
Большинство
моих респондентов склонялись к мысли, что это — плохо. Причем так же
считали и многие из тех, кто собирается уезжать. Соображения их просты,
и не о мировой науке их печаль. Банальная безработица! Отсутствие в
своем Отечестве платежеспособного спроса на профессию исследователя
плюс решимость отстаивать свое право заниматься именно этим делом. Плюс
готовность вернуться в родные пенаты, когда там возникнет заказ на
науку.
Всё. Теперь читайте тему. Начинается она со
статьи Георгия Малинецкого, посвященной вопросу — есть ли будущее у
науки? Далее идет материал Олега Жернового о том, как возникает заказ
на научно-исследовательские работы у современных военных.
Примечательно, что упоминается там и theoretical computer science. А
еще говорят, военные — консерваторы… Во врезках вы найдете эссе Михаила
Ваннаха. В русском языке слово «заказать» имеет много значений. По Ожегову2,
это означает «поручить кому-нибудь изготовить, сделать что-нибудь». И
тут же — «сделать недоступным, запретить». На криминальном жаргоне
слово «заказать» имеет смысл «наметить будущую жертву».
Итак. Мы с вами русские люди. Науку заказывали?
Сноски:
1 ГОК — горно-обогатительный комбинат.
2 С. И. Ожегов и Н. Ю. Шведова. «Толковый словарь русского языка».
   
|
Начало конца или конец начала?
| |
«Где начало того конца, которым оканчивается начало?»
Козьма Прутков
—
Ну уж это положительно интересно, — трясясь от хохота, проговорил
профессор, — что же это у вас, чего не хватишься, ничего нет! — Он
перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни,
после хохота впал в другую крайность — раздражился и крикнул сурово: —
Так, стало быть, так-таки и нету?
М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»
Меня попросили кратко, но вместе с тем ясно и популярно рассказать о важной проблеме — будет ли конец у науки?
Не так давно в издательстве «Амфора» вышел бестселлер американского журналиста Джона Хоргана1.
И теперь он обсуждается не только общественностью англоязычных стран,
но и научным сообществом России. Книга посвящена вопросу: будет ли
конец у науки — как у общественного института в целом, так и у
отдельных дисциплин — физики, космологии, эволюционной биологии,
социологии, неврологии, нелинейной динамики? Автор — один из ведущих
журналистов научно-популярного журнала Scientific American (известного
в СССР под названием «В мире науки») — решил написать спорную и
субъективную книгу, отказавшись от претензий на журналистскую
беспристрастность.
Личный взгляд
Хоргана сводится к следующему: «Если ты веришь в науку, то должен
признать возможность — даже вероятность — того, что эпоха великих
научных открытий закончилась… Дальнейшие исследования не дадут великих
открытий или революций, а только малую незначительную отдачу».
Современные
ученые родились слишком поздно. Им никогда не превзойти таких
достижений, как открытие закона тяготения Ньютона, теория естественного
отбора Дарвина и теория относительности Эйнштейна. Современным гигантам
мысли остается, по мнению Хоргана, только одна возможность: «заниматься
наукой спекулятивного, постмодернистского типа, которую я называю
иронической. Ироническая наука напоминает литературную критику в том,
что она предлагает точки зрения, мнения, которые, в лучшем случае,
являются интересными и не вызывают дальнейших комментариев. Но она не
сосредотачивается на истине. Она не может достичь тех эмпирически
подтверждаемых сюрпризов, которые заставляют ученых существенно
пересматривать базовое описание реальности».
Работа Хоргана
— книга о мнениях. Чтобы обосновать свою точку зрения и заручиться
авторитетной поддержкой, автор побеседовал со многими известными
учеными — математиком Роджером Пенроузом, биологом Бентли Глассом,
физиками Лео Кадановым, Шэлдоном Глэшоу, Стивеном Вайнбергом, Андреем
Линде, философами Карлом Поппером, Томасом Куном, Паулем Файерабендом,
биологом Ричардом Докинзом, «нелинейщиками» Пером Баком, Ильей
Пригожиным, Митчеллом Фейгенбаумом. Уже одно это делает книгу
любопытной. Автору особенно близки исследователи, разделяющие его
пессимизм.
Не буду
говорить об очевидных противоречиях. С одной стороны, «На сегодняшний
день самым большим барьером для будущего прогресса чистой науки
является ее прошлый успех». С другой — наука не оправдала возлагавшихся
надежд и поэтому получает все меньшее финансирование и все меньше
привлекает молодежь. Хорошо ли идут дела, плохо ли, вывод один — конец
близок.
Книга
интересная и, безусловно, заслуживает внимания. Хотя мне, воспитанному
на блестящих образцах отечественной научно-популярной литературы, в ней
многое режет глаз. В одном месте автор признается, что «соврал», в
другом, что «поддакивал», в третьем, что «уводил от темы». А когда
аргументов не хватает, в ход идут «многозначительные» детали — «измятые
джинсы», «лицо кирпичного цвета», «раздраженный голос»… Их обладатели,
конечно, не могут высказывать мыслей, заслуживающих доверия…
Советские
популяризаторы старались поднять читателя до понимания сложных проблем
и тех принципиальных вещей, которыми занимаются ученые. Джон Хорган,
напротив, принижает и упрощает и идеи, и их творцов. Кажется, один из
героев Альбера Камю советует, как почувствовать себя выше Папы
Римского: надо быть просто снисходительнее к Папе и к его мелким
слабостям. Наверно, лучше было бы, чтобы автор не пользовался этим
немудреным рецептом. Все же не «Московский комсомолец»…
Конец науки. Рациональный подход
«…возможно избегнуть трех одинаково губительных крайностей:
-утопий мечтательности, желающей все постичь одним порывом мысли;
-ревнивой косности, самодовольствующейся обладаемым, и
-кичливого скептицизма, ни на чем не решающегося остановиться».
Д. И. Менделеев
Гораздо
более серьезной и рациональной мне представляется аргументация
сотрудника Института химической физики им. Н. Н. Семенова РАН О. В.
Крылова2. В
самом деле, была эпоха Великих географических открытий, когда
исследователи находили новые материки, страны, моря. Но после того как
это было сделано, «открывающая» объекты география закончилась. Хотя это
не значит, что в науке, называемой «география», не осталось других
задач или что здесь автоматически должен оскудеть поток грантов и
аспирантов.
О. В. Крылов
рассматривает Нобелевские премии как критерий развития науки. И
приведенный им список очень красноречив. В XX веке многие Нобелевские
премии были присуждены за действительно великие открытия в физике. Эти
открытия и их авторы известны большинству ученых, а не только физикам
(см. табл. на стр. 21; 1921–79 гг.).
Иную картину
мы видим в последующие годы (там же; 1981–97 гг.). Из семнадцати премий
тринадцать было дано группам из двух или трех ученых. Это показывает,
что авторство многих работ не может быть приписано одному бесспорному
лидеру. И слов в названии премии становится все больше. Пять премий
присуждены за методы исследования, две премии, на самом деле, не по
физике, а по астрономии. Аналогичным образом дело обстоит и в химии.
О. В. Крылов
представляет не только качественные, но и «количественные» соображения.
О динамике развития науки он предлагает судить лишь по самым важным
публикациям, которые сообщают об открытиях и достижениях, затем
попадающих в учебники и энциклопедии. Анализ, с этой точки зрения,
химической энциклопедии, изданной в 1988–98 гг., показал, что число
открытий в химии непрерывно росло, достигнув максимума в 1930-х годах,
а затем начало быстро снижаться. В «классической» органической химии
максимум был пройден около 1900 года, в биохимии — в 1950-е годы, в
химии полимеров — в 1960-е. Другими словами, ситуация близка к той, что
была в географии. Новый континент два раза не откроешь.
Среди работ,
посвященных пределам науки, весьма глубокая, на мой взгляд, принадлежит
одному из создателей квантовой механики Евгению Вигнеру3. В ней автор называет несколько причин, которые могут в перспективе остановить развитие науки. Это:
-разрыв между
естественными и гуманитарными науками, в результате которого
естественные науки знают «как делать», но не знают «что» (поскольку
смыслы и ценности оказались вне их поля зрения), а гуманитарные
дисциплины в большинстве своем остаются науками о мнениях;
-дифференциация понятий, в результате которой ученые, даже работающие в смежных областях, утрачивают общий язык;
-удлиняющийся путь к переднему краю науки, который может занять бо,льшую часть активной жизни исследователя;
-снижающаяся
экономическая отдача от фундаментальной науки. При этом наибольший
эффект зачастую дают не новые технологии, а новые типы социальной
организации, которые ищутся наугад.
Итак, мы действительно столкнулись с необходимостью заглянуть в будущее науки.
Новый век — новая наука
«Секрет не в том, чтобы глубже и глубже погружаться в систему. Секрет в том, чтобы идти в другом направлении».
П. Бак
Один
мой знакомый химик как-то объяснял мне уровень его области: «Вы только
скажите, что надо. Мы прикинем, во что это обойдется. И, конечно, это
сделаем». Нобелевские премии по органическому синтезу уже не
присуждают. Доступное раньше только великим, стало сейчас по плечу
многим.
Давайте,
как это любят ученые, рассмотрим предельный случай. Допустим, что
фундаментальная наука позволяет нам узнать все, что хотим, про то, как
устроена Природа, а прикладная — исполнять любые наши желания. При этом
нести ответственность за возможные последствия их исполнения,
разумеется, будем мы сами. Почти как в песне Аллы Пугачевой: «Наш мир
устроен так, что все возможно в нем, но после ничего исправить уж
нельзя».
И тогда возникают вопросы: чего же пожелать? К чему приведет исполнение этого желания?
Трудные
вопросы. Почти в каждом эпосе есть истории о том, как боги или герои,
получив в руки небывалое могущество, так распорядились им, что мало
никому не показалось. Джону Кеннеди приписывают крылатую фразу: «У меня
есть тысячи специалистов, которые могут построить пирамиду, и нет ни
одного, который знал бы, стоит ли ее строить». Трудны такие вопросы и
для науки. Это вызов, равного которому в ее истории еще не было. И
будущее не только науки, но и всей нашей цивилизации определяется тем,
сумеем ли мы его достойно принять.
Конечно, можно
делать вид, что никакого вызова нет. Это особенно удобно в нынешнюю
эпоху — эпоху сомнений и недоверия науке. Например, чехословацкий
диссидент, а позже чешский президент заявлял, что Советский Союз
олицетворял собой «культ объективности», созданный наукой, что его
распад навечно дискредитировал этот культ и ознаменовал конец эпохи, в
которой «доминировала вера, выражаемая в различных формах, что мир —
сущее как таковое — это полностью познаваемая система, управляемая
конечным числом универсальных законов, которые человек может постичь и
рационально направлять для собственного блага».>
Джордж Сорос,
известный спекулянт и «филантроп», отрицает концепцию объективной
истины в проблемах, касающихся деятельности людей. Это что же — от
Просвещения к Средневековью? И пусть все «идет, как идет»?
Видимо, если
все пойдет, как идет, то конец наступит быстро. Не очень-то хорошо
идет. Мы уже видели аварию на АЭС, прямой ущерб от которой исчисляется
десятками миллиардами долларов, а косвенный — сотнями. Видели, как в
одночасье рухнула «новая экономика» со всеми удивительными открытиями и
фантастическими технологиями, с которой еще два года назад связывали
магистральный путь в будущее. Видели, как «новое мышление» — опасная
чушь — смогло за короткий срок разложить общество и ликвидировать
могучую сверхдержаву, мировую систему социализма. Видели
террористические акты, которые привели к гибели тысяч людей, и поняли,
что мегаполисы не удастся защитить при всем желании. Видели, как
загадочная и манящая «глобализация» превратилась в простую и ясную
«американизацию», и наблюдаем старую сказку о мировом господстве в
новых декорациях. Мир вступил в эпоху нестабильности.
Все это
особенно некстати, поскольку наша цивилизация совершает крутой поворот.
На наших глазах в течение десятилетий происходит демографический
переход — ломается закон роста народонаселения, имевший место последние
сто тысяч лет. Пока не найдены технологии, которые могли бы
поддерживать нашу цивилизацию не десятилетия, а века. Бедность
большинства населения мира — следствие и причину большинства глобальных
проблем — победить не удалось.
Родился
бредовый проект «золотого миллиарда». Контраст между технологическими и
военными «мускулами» многих стран, с одной стороны, и убогостью целей и
отсутствием моральных ограничений — с другой, никогда не был так велик.
Академик Н. Н. Моисеев в 1990-х годах поставил вопрос о стабильности
биосферы — о ее способности нейтрализовывать антропогенные воздействия
и сохранять состояние гомеостаза. По его мнению, мы уже вышли из
состояния равновесия и далее можем существовать, только двигаясь (как
велосипедист, который упадет, остановившись), одновременно меняя себя,
техносферу и окружающую среду.
В знаменитых
«Тезисах о Фейербахе» Карл Маркс писал: «философы объясняли мир, а
задача состоит в том, чтобы изменить его». Сейчас, в начале XXI века,
вопрос стоит иначе: ученые уже очень много поняли и объяснили, и задача
ныне заключается в том, чтобы сохранить мир, сберечь нашу реальность.
Вне решения этой задачи остальные научные проблемы теряют смысл. В
сущности, именно решения этой задачи общество и ждет от ученых. И
скромные успехи науки именно в этом — главном — направлении порождают
разочарование и недоверие.
Попытка
посмотреть на будущее, опираясь на результаты науки своего времени,
предпринятая Марксом, Энгельсом и их последователями, дала впечатляющие
результаты. Многое действительно удалось понять и изменить. На практике
удалось увидеть еще один вариант самоорганизации общества и еще один
вариант будущего.
Однако сейчас
ставки в той игре, которую ведет человечество и в которой ему было бы
важно опереться на науку, неизмеримо выше. Просто мы гораздо ближе
подошли к краю.
В этой связи можно сформулировать три сверхзадачи.
Первую условно
можно назвать теорией риска и безопасности. Чтобы двигаться на
автомобиле достаточно уверенно, важно знать правила движения и карту
местности. Точно так же, имея дело с техногенными и природными
катастрофами, социальными нестабильностями, очень важно представлять,
что, можно и чего нельзя делать на разных уровнях управления. При этом
следует иметь в виду и высокие технологии, которые несут с собой
принципиально новые возможности, и совершенно неожиданные опасности и
риски. Впрочем, отечественному читателю, видевшему замерзшее Приморье,
дефолт и горящую Останкинскую башню, важность этой задачи объяснять не
надо.
Вторая задача
— построение альтернативной, или теоретической, истории. Решения,
которые сейчас принимаются и в России, и в мире, могут изменить судьбу
многих, а может быть, и всех последующих поколений. Поэтому очень важно
понять, из чего мы выбираем, какое будущее нам доступно. Мы находимся в
слишком опасной ситуации, чтобы позволить себе не заглядывать в
будущее, не заниматься стратегическим планированием, проектированием
будущего. И это тоже ключевая проблема, которой должны заниматься самые
разные науки.
Третья задача
— нейронаука, или проблема человека. Самые большие перспективы в XXI
веке и самые большие риски связаны с использованием возможностей
человека. На Западе технологии раскрытия и эффективного использования
потенциала человека называют high-hume-технологиями (по аналогии с
«обычными» высокими технологиями — high-tech) и рассматривают их как
одно из главных направлений будущего прогресса. Человек ведь остается
загадкой и в «техническом», и в социальном смысле. Сегодня
исследователи очень мало знают о системной устойчивости организма. Мы
не знаем пределов возможностей человека, а от этого во многом зависят
контуры доступного нам будущего.4
Проблемы междисциплинарного синтеза
Что сможет обнять необъятное? Только всеобъемлющее.
Фольклор студентов МГУ
Каждая
из сформулированных сверхзадач является междисциплинарной. Это
означает, что ее решение требует участия и сотрудничества
представителей различных дисциплин, готовности непредвзято исследовать
реальность, в которой мы оказались, и будущие возможности.
Ясно,
что решение большинства экономических проблем современной России лежит
не в экономической, а прежде всего в социальной и политической сферах.
Понятно, что выход из системного кризиса, в котором оказалась Россия и
в который постепенно втягивается все мировое сообщество, требует
комплекса скоординированных мер и коллективных усилий. Но путь от этого
понимания до исследовательских программ и до конкретных действий не
близок. Он может оказаться настолько долгим, что субъекты просто не
успеют пройти его до момента коллапса (или Апокалипсиса, если вам
больше нравится этот термин).
Междисциплинарный
подход — это общие основополагающие идеи, общее понимание ряда
принципиальных концепций, общий язык. Это не совокупность работ,
моделей, идей. Это нечто большее. Здесь важны коллективные эффекты,
которые позволяют получить новое качество и выйти на новый уровень
понимания.
Обычно это
трудно. Иногда, казалось бы, состоявшийся, глубокий, многообещающий
подход «рассыпается» на отдельные течения, теории, почти не связанные
друг с другом дисциплины. Прекрасная сверкающая ваза разбивается на
множество осколков. Кибернетика, прекрасно начатая такими гигантами,
как Винер, Эшби, Шеннон, раскололась на теорию игр и искусственный
интеллект, распознавание образов и теорию автоматов, на системное
программирование и нечеткие множества и на многое, многое другое.
Экология,
несмотря на отличное начало, положенное книгой Юджина Одума, по-моему,
так и не состоялась. Не удалось в одну телегу впрячь «экологию грибов»,
«космическую экологию», «экологию культуры» и еще полсотни других
«экологий».
Но
необходимость — хороший катализатор. Может быть, добрую службу здесь
сослужит синергетика — междисциплинарный подход, с которым сейчас
связаны многие надежды. А может быть, будет создано нечто новое.
Междисциплинарность
и конструктивный диалог (гораздо более конструктивный, чем в минувшем
веке) ученых между собой, и с обществом сейчас жизненно необходим еще
по одной причине. Двадцатый век был золотым веком для науки.
Исследования велись по всему фронту Познания. Ученые делали все, что
хотели. Думаю, следующие поколения с черной завистью будут вспоминать
слова выдающегося физика и организатора ряда крупных проектов в области
физики плазмы академика Арцимовича: «Наука — это удовлетворение
собственного любопытства за государственный счет».
Давайте
отдадим себе отчет в том, что в начавшемся веке заниматься всеми
интересными задачами не удастся. Во-первых, потому, что фронт нашего
незнания — он же передний край науки — стал гораздо шире. Во-вторых,
ученых станет гораздо меньше, чем в XX веке. Многое из того, что сейчас
считается наукой, станет обычной инженерной деятельностью. В-третьих,
дадут себя знать ресурсные ограничения.
Поэтому роль
организаторов науки, редакторов исследовательских программ многократно
возрастет. Придется выбирать. Придется чаще задумываться о том, как
будущая теория, технология, предполагаемые открытия (слова-то какие!)
изменят картину реальности, какие новые возможности они дадут, как они
согласуются друг с другом. Различные научные результаты, методы,
технологии станут элементами громадной мозаики…
Еще несколько
замечаний о тенденциях развития современной науки. Вернемся к тезису
Хоргана об «иронической науке», как о деятельности, которая сродни
«науке о мнениях», и тому пределу, к которому неизбежно придет вся
наука. «Ироническая наука», по мнению журналиста, не имеет
эмпирического обоснования, не приближает нас к истине и не приносит
обществу какой-либо пользы.
На мой взгляд,
в последние десятилетия имеет место тенденция к развитию «понимающей
науки». Для многих привычных законов, теорий, явлений есть другой,
более глубокий уровень понимания. И он не только доступен нам, но и
исключительно полезен.
Поясню свою
мысль примером. Один классик, уже занимая солидное административное
положение, занялся так называемой «воображаемой геометрией», в которой
один из постулатов отличался от евклидового. Небезызвестный Фаддей
Булгарин, в чьем журнале была научно-популярная страничка, зло высмеял
незадачливого ученого. Другой классик, тоже занимавшийся подобными
исследованиями и знавший о работах коллег-соперников, не поленился и
решил проверить одно из следствий теории. Первым классиком был
Лобачевский, вторым Гаусс, а проверка состояла в том, что, взяв на
местности треугольник с достаточно большими сторонами, ученый выяснял,
действительно ли сумма его внутренних углов равна 180°, как доказал
Евклид, или она иная, как в «воображаемой геометрии». Проверка
показала, что для изучавшихся объектов вполне достаточно теорем,
доказанных греками. Время неевклидовых геометрий еще не пришло.
Но это
«ироническое» (по Хоргану), воображаемое знание оказалось востребовано
всего через век в астрофизике. А сегодня даже студент физфака понимает,
что результаты этой геометрии лежат в фундаменте наших представлений о
Вселенной. Представлений проверяемых, уточняемых, активно обсуждаемых.
А наш соотечественник (и в прошлом сотрудник нашего института) В. Ю.
Крылов с большой пользой применил этот аппарат в теории субъективных
пространств — бурно развивающемся разделе математической психологии.
Наши оценки, предпочтения, ценности приходится описывать в терминах
неевклидовой геометрии. Уж так мы с вами устроены.
Есть и более
свежий междисциплинарный пример. Много поколений, изучая квантовую
механику, пожимало плечами, узнавая про парадокс Эйнштейна —
Подольского — Розена и дискуссию Эйнштейна с Бором. Много поколений
студентов на соседнем факультете изучало машину Тьюринга —
универсальную модель компьютерных вычислений. Писались «иронические»,
на первый взгляд, работы про то, что же означает квантовая механика,
каков смысл этой теории, каков следующий уровень ее понимания.
Большинство коллег к авторам этих работ относилось снисходительно.
Зачем лезть вглубь (а может, и «глуби-то» никакой нет!), если
прекрасные формулы позволяют в принципе получать решения всех мыслимых
и немыслимых задач? Но тут возник квантовый компьютинг…
— Да, —
видимо, возразил бы мне Хорган. — Все это хорошо, но это приложения, а
не «настоящая фундаментальная наука», которая изучает устройство
природы.
А вот это как
посмотреть. Очевидно, что те вопросы, которые нас интересуют, коренным
образом зависят от той реальности, в которой мы живем. Поэтому то, в
области знаний, что меняет нашу реальность и позволяет создать иной
мир, тоже разумно было бы отнести к вещам фундаментальным. Такие вещи
есть. Их немало. Но они пока непривычны для Нобелевского комитета и для
академических рамок.
Туннельный
микроскоп. Практическая реализация туннельного эффекта, без знания
которого квантовую механику не сдашь даже очень либеральному
экзаменатору. Рядовая Нобелевская премия. Но этот микроскоп позволяет
видеть отдельные атомы. И не только видеть, но и оперировать с ними.
Новые материалы с фантастическими свойствами, молекулы, которые смогут
«ремонтировать сами себя», как умеют живые структуры. Микророботы,
микромашины, новая жизнь. Жизнь II. Это ключ в другую реальность, к
которой наша цивилизация, видимо, пока совсем не готова. Это гораздо
серьезнее, чем новый континент или «промышленная революция». Это, быть
может, новый мир. И, конечно, радикальное изменение мировоззрения.
Именно то, что мы связываем с фундаментальностью.
Разумеется,
профессор О. В. Крылов прав, — тут возникнут свои научные дисциплины и
новые разделы известных наук. Те области, которые позволят построить,
осмыслить новый мир и потом, быть может, его осторожно изменить. Если
удастся удержать на краю пропасти этот.
Неудовлетворенность общества наукой отчасти связана
с психологическим эффектом, который условно можно назвать «спортивным
синдромом». Помните олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее»? Так
уже повелось и в науке, что целый век она стремилась в микромир («чем
мельче, тем фундаментальнее») и в космос («чем дальше, тем лучше»). И
вполне возможно, что здесь уже видны пределы. Не науки вообще, а
конкретной научной дисциплины. И дело вовсе не в прижимистости
американских конгрессменов, которые не захотели раскошелиться на шесть
миллиардов долларов для сверхпроводящего суперколлайдера. Рано или
поздно должен был возникнуть проект, на который денег бы не нашлось.
Что ж, вблизи предела есть свои проблемы, свои научные стратегии и свое
очарование, не имеющее ничего общего с «иронической наукой».
Лет двадцать назад академик Я. Б. Зельдович,
руководивший астрофизическим отделом в нашем институте, призвал коллег
сосредоточить усилия на той науке, которая будет, когда исчезнет
надежда построить следующее поколение ускорителей. Родилась идея
космомикрофизики — подхода, изучающего свойства материи, элементарных
частиц, первые мгновения существования Вселенной на основе анализа
нынешнего состояния космоса, свойств частиц, приходящих из его глубин.
Рассказ об открытиях, которые были сделаны на этом пути, потребовал бы
отдельной статьи.
И, тем не менее, есть огромный интервал масштабов,
который мы, казалось бы, давно «прошли», но где осталось много загадок,
ответы на которые могут изменить наше мировоззрение. Вспомним
высокотемпературную сверхпроводимость, которая, как Афродита из пены
морской, родилась из мечты В. Л. Гинзбурга и других романтиков от
науки. Или последние работы биологов, обнаруживших «программы смерти»
клеток и убедивших многих моих студентов, что уж их-то поколение «с
бессмертием разберется». Видимо, действительно есть интервал
пространственных и временных масштабов, соизмеримых нашему
человеческому миру, с исследованием которого будут связаны и основные
усилия, и главные успехи науки начавшегося века.
Кривые развития разных разделов химии, которые
построил О. В. Крылов, напомнили мне классические зависимости
эволюционной экономики. Эти зависимости показывают, как меняется
доходность различных отраслей экономики на протяжении десятилетий.
Рождение — радужные перспективы — быстрый взлет, «буря и натиск» —
медленный спад — выход на разумный, близкий к постоянному уровень. И
одновременно возникают «новые фавориты», которые проходят тот же цикл.
Так было с производством стали и часов, кораблей и электродвигателей.
Это кажется естественным и закономерным. Ведь все
эти отрасли — только инструменты для человечества. Инструменты, нужные
для того, чтобы выжить и обеспечить приемлемую перспективу следующим
поколениям. То же справедливо и в отношении научных дисциплин. Важно,
чтобы для решения новых задач своевременно находились инструменты.
И поэтому в нынешние времена научному сообществу
придется заниматься не только тем многим, «что интересно», но и тем
немногим, что очень нужно, и пытаться понять, что это немногое собой
представляет. Естественно, и ученые, и популяризаторы толкуют про
стремление к Истине, про получение Ответов как цели существования. Но
это цель их существования. Для рода человеческого это только средство.
И уж поскольку речь зашла о пределах и «последних вопросах», нужно
отдать себе в этом отчет.
Может ли будущее состояться?
«Люди имеют будущее, если они заслуживают того, чтобы иметь будущее!»
Г. Чайтин
Здесь мне придется быть субъективным и исходить из своих интуитивных представлений.
И государства, и корпорации, и отношения не могут
стоять на месте. Они должны развиваться в том или ином направлении.
Пытаясь сохранить ситуацию, «выжить», «продержаться», мы обычно
откатываемся назад. Видимо, как в сказке Льюиса Кэрролла, сложные
системы оказываются в положении, где «для того, чтобы оставаться на
месте, надо очень быстро бежать». Поэтому великие империи обычно
гибнут, когда их граждане считают себя в безопасности и полагают, что
все главное сделано предшествующими поколениями.
Эра экстенсивного развития кончилась. Поэтому
вопрос, что и в каком направлении развивать, является важнейшим. Это
крайне опасная и неустойчивая ситуация.
Остановиться нельзя, поэтому приходится двигаться
вперед… или назад. В последние пятнадцать лет произошел стремительный
откат назад. Особенно в главном — в смыслах, ценностях, алгоритмах
развития. Булгаковский герой прав — прежде всего разруха наступает в
головах.
Мы откатились к началу XX века, к кануну Большой
войны. Это тот самый тупиковый цикл «вызов — ответ», о котором писал
выдающийся историк Арнольд Тойнби. Общество, столкнувшись с проблемами,
пытается их решить, стремясь использовать негодные средства. И политика
канонерок, и «большая дубинка», и попытки уйти в отрыв с помощью
стратегически важных военных технологий уже были. И результатов не
дали. Конечно, пойти вниз и назад проще, чем вперед и вверх. Но только
в последнем случае есть шанс, что будущее состоится.
Вспомним историю об Александре Дюма и его
безжалостных редакторах. В начале карьеры издатели платили ему за
каждую строчку, и в произведениях классика было много прекрасных
диалогов с одним-двумя словами в строке. В середине литературной
деятельности платили уже за полные строки, и от диалогов романист
безжалостно избавился. А ближе к концу карьеры платили уже постранично.
Но прогресс на этом не кончился. Ныне редакторы мыслят крупными блоками
— текстами в целом.
Так вот, в роли Дюма теперь выступает научное
сообщество, а в роли редактора — благодарное человечество. Вначале оно
радовалось отдельным теоремам, находкам, изобретениям. Потом — теориям,
технологиям, пониманию принципов. Ценило, хвалило, награждало
Нобелевскими премиями. Но близится время «последних вопросов». И от нас
ждут большего. Оценки коридоров возможностей нашей цивилизации, научно
обоснованных проектов Будущего и указания пути, который в это Будущее
ведет.
Сноски
1 Хорган Дж. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. — СПб.: Амфора/Эврика, 2001.
2 Крылов О. В. Будет ли конец науки // Российский химический журнал,
1999, т.43, №6, с.96-106. Крылов О. В. Динамика развития и спада
химической науки // Российский химический журнал, 2002.
3 Вигнер Е. Этюды о симметрии. — М.: Мир, 1971.
4 Более подобно эти сверхзадачи обсуждаются в книге С. П. Курдюмова, C. П. Капицы и Г. Г. Малинецкого «Синергетика. Прогнозы будущего» (М.: УРСС, 2001).
|
Представитель заказчика
| |
«Пресветлейший государь мой… попытаюсь я светлости вашей представиться, открыв ей секреты и предлагая их осуществить с успехом:
- Владею способом постройки легчайших и крепких мостов. И средства также жечь и рушить мосты неприятеля.
- В случае осады какой-нибудь местности умею я отводить воду из рвов…
- Есть у меня способы разрушать всякое укрепление или иную крепость…
-
Есть у меня виды бомбард, крайне удобные и легкие для переноски,
которые кидают мелкие камни, словно буря, и наводящие дымом своим
великий страх на неприятеля с тяжелым для него уроном и смятением.
-
Также есть у меня средство по подземельям и по тайным извилистым ходам
пройти в назначенное место без малейшего шума… под рвами или под рекой
какой-нибудь.
- Также устрою я крытые повозки, безопасные и
неприступные, для которых, когда врежутся со своей артиллерией в ряды
неприятеля, нет такого множества войска, коего они не сломили бы. А за
ними невредимо и беспрепятственно сможет следовать пехота.
- Также,
в случае надобности, буду делать я бомбарды, мортиры и метательные
снаряды прекраснейшей и удобнейшей формы, совсем отличные от обычных.
-
Где бомбардами пользоваться невозможно, буду проектировать машины для
метания стрел, манганы, катапульты и другие снаряды изумительного
действия, словом, применительно к обстоятельствам, буду проектировать
различные и бесчисленные средства нападения.
- И случись сражение на
море, есть у меня множество приспособлений, весьма пригодных к
нападению и защите — и корабли, и порох, и дымы.
- Во времена мира
считаю себя способным никому не уступить как архитектор в
проектировании зданий. Также буду я исполнять скульптуры из мрамора,
бронзы и глины. Сходно и в живописи… Смогу приступить к работе над
бронзовой конной скульптурой, которая будет бессмертной славой и вечной
честью блаженной памяти отца вашего…»
Письмо Леонардо да Винчи сеньору Лодовико иль Моро о предложении услуг, 1482 г.
Окружающая
нас Природа сложна. Она имеет много уровней. На первом уровне находится
множество вещей, познанием коих занимается «обычная» наука, которую
можно было бы назвать наукой первого уровня или «наукой о вещах». На
втором уровне Природы — взаимосвязи и отношения между вещами. Науку,
занимающуюся исследованием отношений, мы только-только начинаем
создавать. Чаще всего к ней относят междисциплинарные исследования. Так
называемую theoretical computer science тоже можно смело относить к
науке этого уровня.
Корни психологического кризиса науки в наши дни, как
представляется моим коллегам и мне, находятся в недостаточном осознании
простого факта, что мощно пошла в рост наука «второго уровня».
Классический кризис качественного перехода: новое с трудом вмещается в
сознание, «старая школа» сильна традициями, они дают устойчивость, но
тормозят развитие нового. Особо тяжел кризис, совпавший с глубокими
социально-психологическими сдвигами в обществе. Меняются взгляды людей
— вот что очень серьезно. Среди моих знакомых нет единодушия в оценке
того, что молодежь уезжает «делать науку» за рубеж. «Старая гвардия»
называет их предателями — и это не помогает нормальному общению.
Могу высказать свое собственное суждение: все дело в
том, что научную работу, особенно в последнее время, часто путают с
инженерной практикой, технологией. Если раньше в сознании масс на
первом месте общественного признания стояла наука, то теперь, в
рыночную эпоху, это место заняла инженерная практика — создание новых
изделий и технологий производства. Предполагается, что это — главное. А
ежели понадобится провести какие-то научные исследования, — они будут
проведены в общих рамках разработки. Есть основания думать, что
аналогичный подход к исследовательской деятельности в ближайшее время
станет преобладать во всех передовых странах. Во всяком случае, именно
так подходит к вопросу о науке Американское оборонное агентство
исследовательских проектов (Defense Advanced Research Project Agency,
DARPA). Заметьте — военный заказчик… Но о значении этого факта — чуть
позже.
Анализ
тематики проектов, профинансированных DARPA за последние два года,
позволяет предположить, что «американская военщина» отчетливо видит
зарождение науки «второго уровня» и использует доступные экономические
инструменты для поддержки именно таких работ. Вот несколько примеров:
- исследовательский проект распределенной системы
управления и связи военных подразделений на базе принципов общения пчел
(в основе — использование коллективных эффектов общения «автоматов» —
типичная научная проблема «второго уровня»);
- проект «самосборки» и
конфигурирования локальной вычислительной сети боевой машины (танк,
самолет) в конкретной конфигурации, определяемой схемой подвески
вооружения (в основе — генетические «тренируемые на базе» алгоритмы —
опять «второй уровень»);
- исследования эволюционирующих электронных
устройств и «самопроектирующихся» аналоговых и цифровых функциональных
блоков ( опять «второй уровень», так как в основе технологии лежат
эффекты, порождаемые отношениями элементов, а не их функциональными
свойствами);
- ряд проектов нейросистем распознавания и
моделирования эмоционального состояния человека-оператора
(нейросистемы, вероятно, вообще самые первые объекты исследований
«новой волны»).
А теперь вернемся к вопросу о «военном заказчике».
Вопрос важен не сам по себе, но лишь постольку, поскольку позволяет
более трезво взглянуть на природу движущих факторов науки в
человеческом обществе.
|
Время и место Политики, упоминать коих
на страницах приличного издания непристойно — в силу мерзопакостных
результатов их деятельности для граждан, — полюбили в последнее время
словечко «постиндустриальный». Не беда, что большая часть
унаследованной от Советского Союза промышленности в результате реформ
почила в бозе, а оставшаяся функционирует за счет разграбления
природных богатств, некогда доставшихся Российской империи. Не суть это
важно. Главное, что мы вступили в постиндустриальный период развития.
Термин «постиндустриальный» при этом берется не в
конкретных определениях Д. Белла, Г. Кана и З. Бжезинского, а в
памятных с детства определениях третьего издания Большой Советской
энциклопедии.
Постиндустриальное общество — это, мол, такое, в
котором завод уступает место университету, а бизнесмен — профессору. Но
согласиться с определением «постиндустриальный» для современной России
трудно. Что-то не видно заброшенных заводских цехов, превращенных в
научные лаборатории. Не стоят на фундаментах древних
токарно-винторезных станков 1К62 новейшие нанотехнологические и
биоинженерные комплексы. А вот бывших НИИ, превращенных в торговые ряды
— обитель мельчайших торговцев, традиционно считавшихся атрибутом даже
не индустриального общества с его универмагами, супер- и
гипермаркетами, но феодального либо раннекапиталистического, — этого-то
добра навалом. И кустари в чудом сохранившихся университетах
промышляют. Двери железные ладят, решетки на окна ставят… Товар,
конечно, нужный, но вот к постиндустриальному обществу он отношения не
имеет. По всем статьям.
И по сути.
И по производственным технологиям.
Если тут уместно слово «технология»…
Михаил Ваннах |
Урок военной истории
«Нет действия в природе без причины; постигни причину, и тебе не нужен опыт».
Леонардо да Винчи.
«Суждения о науке и искусстве»
Взяться
за эту статью меня подвигла, главным образом, обеспокоенность той
колоссальной путаницей, которая возникла в последнее время вокруг науки
и научно-исследовательской работы. Приметы времени: наука гибнет,
молодежь теряет интерес к научной деятельности, денег на науку никто не
дает, научно-исследовательские институты влачат жалкое существование и
живут за счет сдачи помещений в аренду.
Да, все так, но мое личное отношение к этому нельзя
свести к оценкам типа «ну, дожили!» или «куда смотрит правительство?!»
Ни то ни другое! Просто случилось так, что официально миролюбивое
государство — СССР — сумело построить невероятный по мощи
военно-промышленный комплекс, ставший на многие десятилетия надежным
заказчиком большей части всех прикладных и даже фундаментальных
научно-исследовательских работ, проводимых в стране. Причем проводимых,
как правило, в условиях секретности. Теперь этого заказчика не стало. А
весь шум — оттого, что о масштабах его деятельности знало совсем
немного людей, которые непосредственно участвовали в обсуждении планов
НИОКР1,
«олицетворяя» собой многотысячные коллективы-получатели бюджетных
средств. Большинство же «рядовых тружеников» искренне считало, что
деньги выделяет государство во исполнение плана развития науки в нашей
стране.
По
роду профессиональной деятельности мне много раз приходилось
«посредничать» между отечественными военно-промышленными ведомствами и
научно-исследовательскими учреждениями. Это занятие называлось «быть
представителем заказчика в подрядных организациях». Вспоминается
случай: приезжаю в один из академических НИИ решать вопросы, касающиеся
работ в интересах ракетной «оборонки». Начальник сектора, прекрасно
зная, кто я и откуда, начинает рассказывать, как сильно наши задачи
отвлекают его ведущих сотрудников от плана работ, закладывающих основы
нового фундаментального направления в динамике сплошных сред, и т. д. и
т. п. Юмор здесь в том, что в начале года я лично присутствовал на
совещании, где решался вопрос о выделении денег именно на эти
«исследования динамики сплошных сред», причем заказчиком являлась тоже
«оборонка», но морская. Не будь ее заказа, не случилось бы у НИИ
никаких фундаментальных исследований по этой теме.
Собственно, любой госзаказ на ту или иную систему
вооружения, выданный головному предприятию, неизбежно и планово
превращался в сложную систему субподрядных договоров, заключаемых с
огромным числом заводов, НИИ, КБ и научно-исследовательских лабораторий
вузов. Что характерно, в объем финансирования включались средства для
развития и материально-технической базы общего назначения, и
социально-бытовой инфраструктуры предприятий. Институты росли на
деньгах военных заказов, но официально об этом не говорилось ни слова.
Не желая ни в коей мере обидеть отечественных авторов великолепных
научных результатов, тем не менее, скажу, что советская наука
представляла собой весьма странное явление. Психологическую суть его
хорошо передает знаменитая КВНовская миниатюра2,
где взвод юных ленинцев марширует, отдавая салют под музыку группы
Rammstein. Сильное зрелище! Мы — за мир во всем мире! Но живем на
военные ассигнования. Колоссально!
Так или иначе, подавляющее большинство, если можно
так выразиться, классических научных направлений конца ХХ века
финансировалось государствами, создающими арсеналы современных
вооружений — средств для физической войны и для физического уничтожения
противника. Этот процесс идет и сейчас, но пик его, кажется, уже
пройден.
Работы над новыми, междисциплинарными направлениями
в науке с самого начала чрезвычайно слабо финансировались
государственными структурами. Оно и понятно — в них не очень много
такого, чем можно воевать, поэтому приходится искать средства в других
местах. В частности, мне известны два случая, когда деньги на
исследования по математической психологии выделялись «группами
поддержки» политических лидеров. Это — что? Бескорыстная любовь к
познанию мира? Или попытка получить преимущество в психологической
войне над политическим противником?
И даже сугубо «гражданские» исследования и
разработки — разве они не преследуют цели, создав новый товар, победить
конкурентов, завоевать рынок, удержать потребителя… И здесь война…
В общем-то, так было не только у нас и не только в
наше время. Приведенное в качестве эпиграфа письмо великого Леонардо да
Винчи — весьма красноречивый документ! Потребность иметь все более
мощное вооружение во все времена преобладала над потребностью познавать
мир. На оружие всегда был заказ, а вот на знания как таковые — увы… Над
этим, право, стоит задуматься.
|
Наука большая и маленькая После Второй
мировой войны появился стиль ведения научных исследований, названный
Большой наукой, Big science. Для Большой науки характерно использование
инструментов огромного размера, привлечение крупных научных коллективов
и расходование колоссальных средств. Администраторами, выведшими
финансирование научных проблем на уровень высших национальных
приоритетов, были: за океаном — Ванневар Буш; на Острове — Фредерик
Линдеманн, лорд Черуэлл. Первый был выдающимся ученым и блестящим
организатором по самому строгому, гамбургскому счету. Деятельность
советника Черчилля по науке вызывает противоречивые и часто негативные
оценки. Но со своими задачами справились оба.
В СССР возникновение Большой науки связано с именем
Лаврентия Берии. Нет, не шефа НКВД, но заместителя председателя Совета
Министров, курирующего развитие ядерного и ракетного оружия. Именно при
нем появились закрытые города атомщиков и ракетчиков. Именно при нем
начали строиться гигантские ускорители. Воплощение советской Большой
науки — академгородки, НИИ за колючей проволокой — тоже неразрывно
связаны с именем Берии.
По большей части все это предназначалось для военной
науки. Капустин Яр. Тюра-Там. Номерные Арзамасы и Челябински. Впрочем,
кое-что доставалось и науке фундаментальной. Синхрофазотроны,
межпланетные космические станции, радиотелескопы… Довольно долго
рекордсменом среди оптических инструментов был шестиметровый телескоп
БТА. Но что характерно, даже в эпоху расцвета советской Большой науки
вклад этого прибора в копилку знаний был несопоставим с достижениями
его предшественника по чемпионскому званию, двухсотдюймового рефлектора
обсерватории Маунт-Паломар. Почему так — сказать трудно. Согласно одной
версии, лучшее по астроклимату место в бывшем СССР, узбекская гора
Майданак, была занята военной станцией слежения за орбитальными целями.
По другой версии выходит, что пренебрежение Сталина/Берии «продажной
девкой империализма», то есть кибернетикой, не позволило создать для
неплохого оптического инструмента достойное электронно-цифровое
обрамление, без которого невозможна работа на современном уровне.
Скорее же всего, мы видим наглядное воплощение того тезиса, что даже
могучая сверхдержава в отрыве от остального мира не может обеспечить
адекватное развитие Большой науки.
Сегодня о финансировании широкомасштабных проектов
речь не идет, и при нынешнем и перспективном состоянии российской
экономики речь об этом не пойдет еще долго. И столь же долго не
придется говорить о наличии в нашей стране Большой науки.
Впрочем, многие западные ученые, даже те, на чью
долю выпали большие успехи, столкнувшись с наукой Большой, с
ностальгической теплотой вспоминали науку Малую. Свободную мировую
республику независимых исследователей. Возможность самостоятельного
выбора тем для исследований. Независимость от бюрократов и тем более от
политиканов. И основы научной картины прошлого столетия были заложены в
таких условиях. Вспомним — так работали Эйнштейн, Планк, Бор,
Гейзенберг, Паули. Правда, все это сопровождалось мизерными бюджетами.
Но спартанский быт российской науке гарантирован на десятилетия вперед.
Так, может быть, есть смысл сосредоточиться на положительных аспектах
науки Малой?
Михаил Ваннах |
Диспозиция дня
«Увлекающиеся
практикой без науки — словно кормчий, ступающий на корабль без руля или
компаса; он никогда не уверен, куда плывет. Всегда практика должна быть
воздвигнута на хорошей теории, коей вождь и врата — перспектива, и без
нее ничего хорошего не делается даже в живописи».
Леонардо да Винчи.
«Суждения о науке и искусстве»
Наука всегда вооружала человека.
Возможно,
этот тезис выглядит утрированно, но дайте ему хоть одно опровержение!
Фундаментальная наука вооружает нас знаниями законов природы, чтобы — в
конечном счете — завоевать ее. Медицина дает нам оружие против
болезней, генная инженерия обещает победить старость, технические науки
куют орудия производства…
Поэтому, когда я слышу о приближающемся конце науки, мне — военному человеку — видится картина разгрома.
Когда приходится бывать в некогда мощных НИИ и видеть разруху и нищету,
полупустые комнаты и кучку сотрудников предпенсионного возраста,
возглавляемых директорами, сетующими на отсутствие поддержки науки со
стороны государства, — так и хочется назвать это деморализацией.
В сущности,
все, что происходит в отечественной науке, — это ситуация нехватки
(если не сказать, отсутствия) квалифицированного руководства среднего и
верхнего уровней — директоров НИИ и руководителей государственной
политикой в области науки. Квалифицированного — не в смысле хорошо
разбирающегося в вопросах того или иного научного направления, а в
смысле умеющего увидеть цель, перспективу исследовательских работ и
найти необходимые материальные и людские ресурсы. К сожалению, понимают
это далеко не все. В среде рядовых ученых до сих пор бытует мнение:
«подумаешь, Курчатов!.. Ну какой он ученый? Да он администратор и
фальшивый академик!» Это — глубочайшее заблуждение!
|
Наука военная и гражданская
Говоря о
науке военной, мы не будем иметь в виду тактику и стратегию,
оперативное искусство и историю военного искусства, а также другие
дисциплины, за достижения в которых присуждаются степени кандидатов и
докторов военных наук. Под военной наукой мы будем понимать
совокупность естественных и технических знаний, находящих применение
прежде всего в создании систем вооружений.
Скажем, военной наукой пятидесятых годов прошлого
века были ядерная физика, баллистика, теория взрыва и теория горения.
Как с этим обстоит дело в современной России?
По оценке западных аналитиков, Россия поставляет на
рынок высококлассные противотанковые системы (вспомним недавний
скандал, учиненный американским госдепом в связи с обнаружением в Ираке
комплексов ПТУР «Корнет»), системы ПВО (С-300, «Тор», «Тунгуска»,
«Каштан»), системы залпового огня и гибридные артсистемы
(«Краснополь-М»). Также высоко оцениваются малошумящие субмарины
«Варшавянка» и «Кило», малые корабли нового поколения, гиперзвуковые
противокорабельные ракеты.
Комплексная оценка самолетов, несмотря на их
рекордные летно-технические характеристики, более сдержанная. Сомнения
вызывают как уровень авионики, так и проблемы с обслуживанием.
Короче говоря, там, где мы имеем первоклассные
системы вооружения, речь идет скорее о таланте или даже гении
конструкторов, нежели о высоком уровне технологий. Кстати, судя по
образцам российской экспортной военной техники, сбываются-таки слова
космонавта из фильма «Армагеддон»: «Русская технология, американская
технология, везде тайваньское барахло…» Говоря это, он бил ногой по
неисправному блоку.
Но военной науки в смысле Большой науки в настоящее
время нет и в ближайшем будущем не предвидится. Накопленный в СССР
гигантский задел знаний в области проектирования систем вооружения еще
очень и очень долго будет давать возможность превращать в
конкурентоспособное оружие любые технологии, доступные на данном этапе
экономического развития страны. Но технологии либо купленные
(краденые), либо пришедшие из гражданской сферы.
Михаил Ваннах |
Когда-то
существовали государственные правила, регламентирующие технологию
разработок новой техники, в числе которых были следующие:
- ни одна
разработка не могла начаться, покуда не будет проведен патентный поиск
результатов аналогичных отечественных и зарубежных работ3.
Если цель разработки могла быть достигнута путем использования ранее
полученных результатов — именно они и использовались. Единственным
«оправданием» траты денег на новые исследования являлась необходимость
получить параметры, превосходящие имеющиеся;
- ни одно устройство не
проектировалось, пока не становилось ясно, что уже готовое аналогичное
изделие нельзя купить в стране или за рубежом. И, опять-таки, средства
на проектирование «выдавались» лишь под проектные параметры,
превосходящие характеристики существующих образцов техники;
-
техника и технология систем вооружения в любом случае должны
базироваться на отечественных ресурсах — сырьевых, технических,
методологических и кадровых.
Как
видно из этого перечня, никакой трепетной заботы государства о науке и
научных сотрудниках изначально не предусматривалось. Льгот — не было.
Просто были сформулированы правила, гарантирующие прогресс, и стояли
серьезные задачи по вооружению, решать которые нужно было своими силами
(см. третий пункт). В народном хозяйстве (первые два пункта) обходились
либо копированием зарубежных образцов, либо прямыми закупками. Говорят,
эта практика была ошибочной, поскольку не способствовала развитию
отечественных «гражданских» технологий.
Не согласен.
Экономически эта практика — безукоризненна. В свое время она позволила
стране сэкономить колоссальные деньги. Ошибка — причем стратегическая —
допущена в другом. Не была понята роль руководителей
научно-исследовательских работ, которая, в сущности, больше похожа на
роль командиров боевых подразделений, чем на лидеров так называемых
научных школ. Ведь искусство командовать, видеть цель, вести за собой
людей — это нечто иное, нежели комплекс профессиональных знаний, пусть
даже очень глубоких.
|
Наука уездная и потомственная
В
советское время, когда израильская виза была единственным способом
покинуть страну победившего социализма, бытовал анекдот о классификации
евреев. Согласно ему, уездными евреями были те, кто уезжает, а
потомственными — те, кто уедет потом. Этот анекдот может быть соотнесен
с российскими учеными некоторых специализаций, прежде всего с
математиками и физиками-теоретиками.
Американский анекдот конца девяностых: «Кафедра
математики — это место, где русские профессора учат китайских
студентов». Мои личные наблюдения хорошо с ним согласуются: из полутора
десятков математиков, фигурировавших в записной книжке пятнадцатилетней
давности, в России остался один. Нынешнее место работы — университеты и
исследовательские лаборатории США. Зарплата — на уровне верхнего
среднего класса. Благосостояние — на уровне среднего среднего класса.
Связей с Родиной, хотя бы информационных, не теряют, охотно читают
Интернет-прессу.
На «потомственный уезд» ориентированы и многие из
тех, кто создает невиданный конкурс на естественнонаучные факультеты
московских вузов. Действительно, работа в лаборатории мирового класса —
непременный атрибут становления ученого. Состоялся бы академик Капица
без английского опыта?..
Сегодня работа за рубежом или на зарубежные деньги — нормальное состояние ученого. Лишь бы была польза науке и человечеству…
Михаил Ваннах |
Сноски:
1 НИОКР — научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.
2 К сожалению, не помню название команды.
3 Посылались также запросы в разведывательные органы.
|
Есть ли будущее у российской науки?
| |
Александр Шананин
декан факультета прикладной математики Московского физико-технического института, доктор физико-математических наук, профессор
Наука — форма жизни общества, поэтому какое-то
будущее несомненно есть. Если под ним понимать перспективы на
десятилетия, то будущее в положительном смысле, конечно, есть. Если же
говорить о ближайших годах — то здесь ситуация не очень понятная.
Проблема даже не в том, что уровень финансирования невысок. Я бы
сказал, что многое будет определяться ситуацией с образованием,
особенно в элитных вузах, таких как МГУ или Физтех. Вузы оказались
предоставлены сами себе, они выживают, но вопрос в том — как?
Родион Кудрин
кандидат медицинских наук
Если говорить о российской науке в целом, то
определенные перспективы для ее дальнейшего развития, безусловно, есть.
Весь вопрос в том, на каком научном уровне и в какой области будут
проводиться исследования. Судя по собственному опыту, в настоящее время
значительное число российских научных работ имеют под собой
недостаточную материально-техническую базу, что резко снижает
актуальность полученных результатов еще до их внедрения в практику
(если таковое вообще происходит).
Странами с более развитой экономикой наши научные
разработки в большинстве случаев оказываются и вовсе невостребованными.
Однако несмотря на это существует ряд научных направлений (их не так
много, но они есть), по которым за российскими учеными все еще
сохраняется приоритет.
{ALT}.ru-ist
студент ВолГМУ
Как человек, постоянно общающийся с представителями
российской науки (и намеревающийся вскоре пополнить их ряды), уверен,
что есть, причем весьма достойное. Посмотрите на ситуацию с научными
исследованиями, скажем, в Империи Добра. Эта зажрав… пардон,
высокоразвитая страна тратит круглые суммы на изучение форм снежинок,
марсианские приключения и прочие вещи сомнительной полезности. В
Калифорнийском технологическом институте от большого ума читают лекции
о роли инопланетян в глобальном потеплении. В это же время в одном из
российских политехов не могут выполнить лабораторную из-за того, что
стеклодув не выдул капилляр. Почувствуйте разницу в финансировании.
Разруха закалила наших ученых, весьма
поспособствовала развитию таких качеств, как нестандартное мышление и
изобретательность. Они могут работать в условиях, приближенных к
экстремальным. Дайте им более совершенную материальную базу, и они
будут выдавать результаты, достойные Нобелевской премии, как стахановцы
уголь. Еще одно препятствие для нормальной работы: большинство
изобретений у нас лежит мертвым грузом в виде пачек авторских
свидетельств и рацпредложений. А ведь человек должен осознавать цель и
видеть результат своего труда. Иначе пропадает всякая охота трудиться.
Андрей
старший лаборант
Все-таки думаю, что будущее есть. Если, во-первых,
деньги на науку будут выделяться в требуемом объеме, а во-вторых,
пойдут на науку же. А не как у нас — приборный парк лет двадцать не
обновлялся, зато в бухгалтерию ЖК-мониторы поставили.
Александр Вартапетян
младший научный сотрудник в НИИ
Есть! Но не в России. Тут в лучшем случае останутся
на плаву некоторые институты, выполняющие прикладные заказы по
договорам с коммерческими фирмами. Хорошо еще, если это будут
отечественные фирмы, ведь результаты работ, представляющие интерес с
научной точки зрения, как правило, являются собственностью этих фирм.
Николай
ученик 11-го класса
Довольно странный, на мой взгляд, вопрос. Будущее
есть всегда, другое дело — каким оно будет. А зависит это, во-первых,
от количества денег, вложенных правительством в НИИ. Больше денег —
больше русских ученых, а не заграничных с русским происхождением.
Во-вторых, будущее станет светлым, лишь когда в институты начнут
набирать абитуриентов не по принципу «у кого кошелек толще, тот и
поступит», а по уму. Ну и, в-третьих, неплохо было бы повысить КПД
наших ученых процентов хотя бы до пятидесяти.
Andy Morgan
сисадмин (бывший инженер в банке)
Вообще-то хочется верить, что есть. Потому что
остались люди, одержимые идеей улучшения окружающего мира и
исследования неизвестного. Но… как всегда, есть «но». Если отношение
властей предержащих к нашей науке и научному потенциалу не изменится,
мы потеряем этих людей. Ведь, как говорится, святым духом сыт не
будешь. А у любого ученого есть еще и семья, которую надо кормить и
одевать. Лично я не выдержал, ушел из науки, хотя и занимался
перспективными исследованиями. Ушел лишь потому, что надо было кормить
семью. На зарплату научного сотрудника было не прожить втроем. Я
глубоко уважаю людей которые остались в науке и продолжают двигать ее
вперед. Но вот вопрос, надолго ли их хватит при таком отношении
государства к ним?
П.А.
выпускник МФТИ
Честно говоря, не знаю. То есть хочу, чтобы у
отечественной науки было будущее, и боюсь сказать, что его нет, хотя
второе очень близко к правде. Сегодня я был на открытии Академических
чтений по космонавтике, и знаете, каков средний возраст
присутствовавших? Правильно, не намного меньше, чем академиков РАН. А
при этом большая часть моих однокурсников разъехалась по европам,
канадам и прочим калифорниям. И правильно сделала, поскольку здесь
прожить, занимаясь наукой, нельзя. Может быть, кто-нибудь из них еще
вернется, если лучшие времена настанут не слишком поздно.
"Наука и техника". Бога нет? Храм и наука: Придет ли наука на смену религии?:
|
Из истории научного атеизма
| |
На обложку вынесена фраза «Бога нет?», но тема
номера, на самом деле, совсем о другом, — столь деликатного вопроса,
как существование Бога, мы касаться не собираемся. Вера в Бога — не
религия как таковая, а личная, внутренняя вера в некое высшее существо
— иррациональна по своей сути, и рассуждать о ней, призывая в помощь
логику, — бессмысленно. Кроме того, мы не пытаемся сравнивать религии
между собой и не пытаемся противопоставить религию науке — об этом
много написано и без нас, гораздо более образованными и умными людьми.
Нас же интересует вполне приземленный и относительно
безобидный вопрос нынешних взаимоотношений религии и науки. А точнее —
два популярных и, как ни странно, взаимоисключающих мифа. Первый миф —
о том, что последние научные теории о возникновении и развитии
Вселенной подтверждают существование Бога, — неявно насаждается охочими
до сенсаций желтыми изданиями, которые любое неосторожное слово ученого
могут истолковать как свидетельство существования высшего разума.
Иногда этими высказываниями в качестве аргументов в пользу своей
религии козыряют и верующие, благо физики-теоретики хоть и не любят в
массе своей распространяться на метафизические темы, нет-нет да и
ввернут для красоты или простоты изложения пару религиозных терминов.
Второй миф гласит, что религия всячески препятствует
развитию науки. О том, что это не совсем так, рассуждает астроном из
Ватиканской обсерватории брат Гай Консольманьо. Он же выступает
адвокатом католицизма, который, как хорошо известно, не только помогал,
но и мешал научным исследованиям.
Собственно, слово «миф» в данном случае не совсем
верно. Лучше, пожалуй, использовать слово «убеждение» — глупо отрицать,
что верующие ученые существуют. Более того, иногда они сами пытаются
проводить параллели между своими теориями и распространенными
религиями. Классический пример — астрофизик Джеффри Бербридж (Jeffrey
Burbidge), полагающий, что его альтернатива теории Большого Взрыва в
некотором смысле подтверждает космологию индуизма.
Отношение религии к науке (здесь и далее под
религией понимается в первую очередь христианство, если не оговорено
иное) тоже далеко не однозначно. Можно вспомнить хотя бы историю с
Папой Римским, который, организовав в 1981 году в Ватикане конференцию
по современной космологии, попросил участников не касаться вопроса «а
что же было до Большого Взрыва» (с биг-бэнгом Католическая церковь
смирилась еще в 1952 году1; впрочем, возможно, что с Большим Взрывом
католики слегка поспешили — существуют и альтернативные космологические
теории, в которых момент для восклицания «Да будет свет!» не
предусмотрен). В наше время, конечно, ученых уже не сжигают на кострах,
но очевидно, что научные гипотезы Церковь одобряет избирательно.
Разумеется, возникает вопрос, а корректно ли вообще
противопоставлять религию и науку? Думаю, да, хотя понятно, что для
религии объяснение мирового устройства не является самым важным
вопросом — современные религии далеко ушли от верований наших предков и
уже не предлагают за каждое природное явление сделать ответственным
отдельное божество. Ведущие мировые конфессии — христианство, ислам,
буддизм и индуизм — уделяют большее внимание этическим моментам, однако
нет сомнений, что принятие религиозной этики зачастую невозможно без
принятия всех положений этой религии. Так, для того чтобы быть
христианином, недостаточно соглашаться с десятью заповедями.
Напоследок хочу извиниться за вынужденное упрощение
и огрубление фундаментальных понятий, без которых обсуждать эту тему
бессмысленно. И религии как таковой, и научному методу познания
посвящены сотни, если не тысячи, книг, поэтому раскрыть эти понятия в
рамках темы номера невозможно. У нас на разговор об этом ушло всего
несколько абзацев, но это ни в коем случае не определение, а попытка
примерно обозначить систему координат. Вы не встретите, скажем, таких
терминов, как позитивизм (статья Ваннаха — не в счет), а весьма
разнородная Христианская церковь во многих случаях рассматривается как
монолитное образование, что не соответствует действительности. Мы также
избегали касаться теологических и церковных вопросов и вообще
ограничились тем, что условно поделили верующих на «либералов» и
«консерваторов».
|
Наука и храмы
| |
Конфликт между наукой и религией проистекает
из неверной интерпретации Библии.
Маймонид
Прежде чем обсуждать тонкости взаимоотношений науки
и религии, необходимо определиться с тем, чем наука отличается от
религии или — если брать шире — веры. Хотя у каждого из нас есть
интуитивные представления на сей счет, очевидно, что эти представления
субъективны и в пограничных случаях не работают, а краткие определения,
которые можно найти в словарях, слишком размыты, чтобы их можно было
применять на практике. Так, на вопрос, является ли наукой астрология,
многие наверняка ответят утвердительно. По той же логике можно отнести
к науке уфологию и прочие «псевдонаучные» дисциплины. Кавычки здесь не
случайны — к сожалению, споры о том, что же такое научный метод
познания мира, продолжаются до сих пор, и простого, четкого,
работающего определения, которое бы устраивало всех, пока нет.
Философы, занимающиеся методологией науки, ломают копья уже несколько
веков, но единственный зримый результат их дискуссий — возникновение
нескольких философских школ, исповедующих разные взгляды на этот,
казалось бы, простой вопрос.
На самом примитивном уровне научный метод познания можно проиллюстрировать следующим образом:
Наблюдение -> Метод индукции -> Гипотеза -> Метод дедукции -> Предсказание
На основе наблюдений создается научная теория.
Справедливость научной теории проверяется сверкой предсказанных
результатов с результатами наблюдений. Другими словами, «задача науки —
отбирать наиболее правдоподобные объяснения и придерживаться их до тех
пор, пока опыт или теория не заставит от этого отказаться»1.
Даже эта простая схема вовсе не является
общепринятой, но сам принцип («наблюдения — теория — проверка») лежит в
основе множества представлений о сути научного метода (напр., схема
Куна).
У религии, в отличие от науки, объяснение того, как
устроен мир, есть, хоть и не исчерпывающее. И если мир не совпадает с
предложенным объяснением, что ж — тем хуже для мира. Религия обладает
куда большей инерцией и не склонна пересматривать свои представления о
мире, делая это только в исключительных случаях.
Справедливости ради нужно сказать, что далеко не
каждая религия видит в науке конкурента и отнюдь не всегда в основе
отношений между наукой и религией лежит конфликт. Индуизм и буддизм,
например, относятся к научным изысканиям вполне доброжелательно, тогда
как противостояние науки и христианства (ислама, иудаизма) уже вошло в
историю.
Что касается христианства, то одна из причин сегодняшнего неприятия науки лежит в истории Христианской церкви2: Адам Смит, рассказывая о развитии Церкви в Англии3,
пишет, что приходами, где бо’льшая часть людей была хорошо образована,
заведовали образованные пасторы, а в приходы с малообразованной паствой
посылали хуже обученных священников, главным достоинством которых было
умение «глаголом жечь сердца людей». Эти священники — а их было гораздо
больше, чем высокообразованных служителей, — и противостояли науке, при
каждом удобном случае высказываясь против научных исследований. Но уже
тогда Церковь не была едина в этом вопросе, а в XIX веке, когда наука
добралась до Священного Писания, произошел самый настоящий раскол.
Научные методы применительно к Библии дали
чудовищные результаты. Оказалось, что Книгу Бытия написал вовсе не
Моисей. Да и вообще, существовал ли Моисей? Существовал ли, прости
Господи, Иисус?
Когда под вопросом оказалась аутентичность Библии,
верующие отреагировали по-разному. Часть из них слепо отвергла
результаты новых исследований, раз и навсегда уяснив для себя, что
Библия — это Слово Божье. Однако многие смотрели на вещи реально и
понимали, что Библия действительно несколько расходится с окружающей
действительностью. «Да, — сказали либералы, — возможно, в Библии
содержатся факты, которые противоречат тому, что мы знаем о мире. Но не
стоит все воспринимать буквально — Библия не учебник природоведения, а
великая книга, наполненная символами». Символическое прочтение Библии
оказалось очень удобным выходом, которое позволяло многим христианам
верить в Бога, признавая при этом ценность научных достижений.
И сегодня науке противостоит не столько Церковь в
целом (хотя есть моменты, по которым Церковь и Наука договориться не
могут), сколько относительно немногочисленные фундаменталисты,
уверенные, что Бог создал мир за шесть дней, а на седьмой подумал, что
это хорошо.
Это, кстати, классический пример проблемы, на которую наука и религия имеют диаметрально противоположные взгляды.
Происхождение видов
Вы изволили сочинить, что человек
произошел от обезьянских племен мартышек, орангуташек и т. п. Простите
меня старичка, но я с Вами касательно этого важного пункта не согласен
и могу Вам запятую поставить.
Антон Чехов. «Письмо к ученому соседу»
Согласно Библии, Земля была создана Богом несколько
тысяч лет назад. Примерно в то же время был создан первый человек,
первая женщина и животные. Привычное деление на креационистов,
придерживающихся мнения, что все происходило по библейскому сценарию, и
эволюционистов, в том или ином виде воспринявших идеи Дарвина, вкратце
представлено на табл. 1:
| | Возраст
вселенной | Существует ли
биологическая
эволюция? | Направляется ли
биологическая
эволюция Богом? |
| Креационисты (теория молодой Земли) | Менее 10 000 лет | Нет | |
| Теистические эволюционисты | Миллиарды лет | Да | Да |
| Натуралистические эволюционисты | Миллиарды лет | Да | Нет |
| Креационисты (теория старой Земли) | Миллиарды лет | Да | |
Таблица 1.
В США креационисты пользуются колоссальной
общественной поддержкой: сторонников «молодой» Земли поддерживает 44
процента населения; тех, кто считает, что Земля образовалась миллиарды
лет назад, но эволюция это миф, — семь процентов. С теистическими
эволюционистами, допускающими существование Бога, но принимающими
эволюцию, соглашается 39 процентов населения. А сторонников эволюции,
которой учили в школе нас, в США всего 10 процентов4.
Вместе с тем ученых, считающих, что Бог создал Землю за неделю, всего 5
процентов, а из тех, кто непосредственно занимается историей нашей
планеты или биологией, истово верующих буквалистов оказалось только
0,15 процента5.
Надо сказать, что склонность к столь буквальному
восприятию Библии, видимо, сугубо американская черта. По крайней мере,
опрос британских священников показал, что 97 процентов не думает, будто
мир был создан за шесть дней, а 87 процентов не верит даже в
существование Адама и Евы.
А вот что показывает опрос, проведенный в 1991 году
(табл. 2). В столбце «Библия» указана доля согласившихся с утверждением
«Библия есть Слово Божье и должна приниматься буквально, вплоть до
последнего слова». Остальные вопросы формулировались в виде «верите ли
вы в…».
| Страна | Бог | Жизнь после смерти | Библия | Дьявол | Ад | Рай | Чудеса | Эволюция |
| США | 62,8 | 55,0 | 33,5 | 45,4 | 49,6 | 63,1 | 45,6 | 35,4 |
| Северная Ирландия | 61,4 | 53,5 | 32,7 | 43,1 | 47,9 | 63,7 | 44,2 | 51,5 |
| Филиппины | 86,2 | 35,2 | 53,7 | 28,3 | 29,6 | 41,9 | 27,7 | 60,9 |
| Ирландия | 58,7 | 45,9 | 24,9 | 24,8 | 25,9 | 51,8 | 36,9 | 60,1 |
| Польша | 66,3 | 37,8 | 37,4 | 15,4 | 21,4 | 38,6 | 22,7 | 35,4 |
| Италия | 51,4 | 34,8 | 27 | 20,4 | 21,7 | 27,9 | 32,9 | 65,2 |
| Новая Зеландия | 29,3 | 35,5 | 9,4 | 21,4 | 18,7 | 32,2 | 23,1 | 66,3 |
| Израиль | 43,0 | 21,9 | 26,7 | 12,6 | 22,5 | 24 | 26,4 | 56,9 |
| Австрия | 29,4 | 24,8 | 12,7 | 11,1 | 10,0 | 20,1 | 27,4 | |
| Норвегия | 20,1 | 31,6 | 11,2 | 13,1 | 11,4 | 23,0 | 17,8 | 65,0 |
| Великобритания | 23,8 | 26,5 | 7,0 | 12,7 | 12,8 | 24,6 | 15,3 | 76,7 |
| Нидерланды | 24,7 | 26,7 | 8,4 | 13,3 | 11,1 | 21,1 | 10,2 | 58,6 |
| Западная Германия | 27,3 | 24,4 | 12,5 | 9,5 | 9,3 | 18,2 | 22,7 | 72,7 |
| Россия | 12,4 | 16,8 | 9,9 | 12,5 | 13,0 | 14,7 | 18,7 | 41,4 |
| Словения | 21,9 | 11,6 | 22,3 | 6,9 | 8,3 | 9,5 | 13,4 | 60,7 |
| Венгрия | 30,1 | 10,6 | 19,2 | 4,2 | 5,8 | 9,4 | 8,2 | 62,8 |
| Восточная Германия | 9,2 | 6,1 | 7,5 | 3,6 | 2,6 | 10,2 | 11,8 | 81,6 |
Таблица 2. Источник: International Social Survey Program, 1991–93.
Также представляет интерес схожее исследование 2004 года (полный отчет см. на www.news.bbc.co.uk/1/shared/spl/hi/programmes/wtwtgod/pdf/wtwtogod.pdf).
Чудесные события
А все-таки она вертится!
Приписывается Галилею
Несмотря на то что современная наука не принимает
гипотезу происхождения всех современных языков из одного наречия,
многие консервативные верующие продолжают считать, что эпизод с
Вавилонской башней не иносказание, а описание события, которое имело
место в прошлом.
Множество конфликтов произрастает из того, что
христианское понятие души в науке отсутствует (несмотря на отдельные
сообщения об «удачном» взвешивании умирающих, при котором тело
становилось на несколько грамм легче, эти результаты не считаются
достоверными и академической наукой игнорируются). Отсюда — неприятие
верующими эвтаназии и абортов. Не приемлет Церковь и клонирования
(здесь уже замешаны вопросы научной и религиозной этики). Отдельные
группы верующих (не относящихся, правда, к основным конфессиям)
отвергают достижения медицины и предпочитают лечиться своими силами —
путем молитв и ритуалов, полагая, что на все воля Божья.
Вместе с тем наука — несколько расслабившись со
времен инквизиции — утратила пыл разоблачительства и не уделяет
религиозным феноменам должного внимания. До сих пор очень слабо изучены
феномены глоссолалии (когда в религиозном экстазе верующий начинает
молиться на языке, который не имеет земных аналогов) и ксеноглоссии
(когда верующий неожиданно начинает говорить на языке, которого раньше
не знал). Вероятно, и Церковь не особенно приветствует интерес науки к
тому, что происходит в храмах. Зато сама проявляет интерес к новейшим
исследованиям, стараясь не оспорить противоречащие религиозным
положениям результаты, а найти такие исследования, которые частично
подтверждают то, о чем Церковь говорила веками.
Боги Эйнштейна
Бог не играет в кости.
Эйнштейн о квантовой механике
Не стесняется Церковь рассказывать и о том, что
многие ученые были и остаются верующими людьми, вероятно, полагая, что
подобные заявления повышают доверие к религии. Вместе с тем подобные
заявления верны лишь в отношении ученых, которые жили не позднее XIX
века. Подавляющее же большинство современных служителей знания —
атеисты. В лучшем случае — агностики (см. табл. 3).
| Верите ли вы в Бога? | 1914 | 1933 | 1998 |
| Верю | 27,7 | 15,0 | 7,0 |
| Не верю | 52,7 | 68,0 | 72,2 |
| Сомневаюсь (или агностик) | 20,9 | 17,0 | 20,8 |
|
| Верите ли вы в личное бессмертие? | 1914 | 1933 | 1998 |
| Верю | 35,2 | 18,0 | 7,9 |
| Не верю | 25,4 | 53,0 | 76,7 |
| Сомневаюсь (или агностик) | 43,7 | 29,0 | 23,3 |
Таблица 3. Результаты опросов, проведенных среди членов Национальной Академии наук США (1914, 1933 — Джейсон Лейба [James H. Leuba], 1998 — Эдвард Ларсон и Ларри Уизэм [Edward J. Larson and Larry Witham], «Leading Scientists Still Reject God», Nature №394, 1998).
Крайне недоверчивыми оказались биологи (65,2
процента биологов не верит в Бога, 69 — в личное бессмертие). Но они
уступили пальму первенства лишь физикам (79 процентов и 76,3 процента
соответственно). Вполне религиозными оказались математики — 14,3
процента верит в Бога, 15 процентов считает, что личное бессмертие
возможно. А вот среди уже упоминавшихся биологов верующих оказалось
меньше всего — 5,5 процента верит в Бога, 7,1 — в бессмертие. У физиков
и астрономов результаты чуть выше — по 7,5 процента утвердительно
ответивших на каждый вопрос.
Очевидно, что в массе своей ученые либо не хотят
отвечать на вопрос о существовании Бога, либо отвечают на него
отрицательно (при этом важно, что в исследовании Ларсона и Уизэма на
вопрос о Боге можно было дать утвердительный ответ даже в том случае,
если ты веришь не в доброго дедушку с бородой, а в некую высшую силу).
Отчего же чуть ли не в каждой прорелигиозной публикации, посвященной
этому вопросу, приводятся цитаты знаменитых ученых, казалось бы,
подтверждающие их веру?
Наиболее «популярный» в этом смысле Альберт Эйнштейн
верующим, строго говоря, не был. Но его двусмысленные высказывания о
взаимосвязи религии и науки сослужили последней плохую службу. Хотя вот
что пишет Виталий Гинзбург, академик РАН:
Его взгляды с течением времени менялись, но они
хорошо известны и суммированы, например, в книге Макса Джемера
«Эйнштейн и религия» (Принстон, 1999), а также в сборнике высказываний
самого Эйнштейна (Принстон, 1996). Вот, например, что ответил Эйнштейн
в 1929 г. на вопрос о его верованиях: «Я верю в Бога Спинозы, который
проявляет себя в гармонии всего сущего, но не в Бога, который заботится
о судьбе и действиях людей». Эйнштейн пользовался также термином
«космическая религия», но когда друзья упрекнули его в использовании
религиозной терминологии, ответил им так: «Я просто не мог найти более
подходящего слова. Какого черта мне до того, что попы наживают на этом
капитал». Коротко говоря, Эйнштейн совершенно определенно не был
теистом, и, по моему разумению, его правильнее всего, как и Спинозу,
считать пантеистом. Разницы же по существу между пантеизмом и атеизмом
я не усматриваю.6
Злоупотребление религиозной терминологией вообще
свойственно физикам прошлого века — даже несомненный атеист Поль Дирак,
про которого говорили «Дирак считает, что бога нет, а Дирак — пророк
его», не брезговал приукрасить свои объяснения отсылками к религиозным
понятиям.
Из всего сказанного не следует, что верующих ученых и, в
частности, верующих физиков-теоретиков не было вообще. Макс Планк,
например, был глубоко верующим человеком, который сумел разграничить
научное и религиозное мировоззрение, решив для себя, что религия
занимается вопросами метафизики, а с физикой он как-нибудь сам
разберется.
Но важно не количество и не «качество» верующих
физиков. Интересно другое. В начале статьи мы говорили о том, что
религия — более инерционное образование, чем наука. Однако, судя по
всему, именно религия сегодня меняется, стараясь стать ближе к науке.
Именно религия пытается найти точки соприкосновения с современными
научными исследованиями. Тогда как «более живая» наука безучастно
взирает на эти жесты доброй воли.
Равнодушие научного сообщества можно понять. Суть
научного метода познания — проверка гипотез, а религия построена на
слепой вере. Поэтому религии наука может быть полезна как источник
доказательств правоты религиозных положений (вера верой, но
доказательства не помешают), а вот польза религии для науки не
очевидна. Если, конечно, не понимать под религией космическую религию
Эйнштейна.
Наука и храмы
Лично я полагаю, что природа обошлась своими силами.
Стивен Хоукинг о существовании Бога
Наука сегодня достигла таких высот, что отдельные
научные работы пока не могут быть подвергнуты экспериментальной
проверке. Классический пример — различные интерпретации квантовой
механики. И каждая вроде бы верна, но почему каждая новая интерпретация
более верна, чем другая? Современные теории суперструн настолько
сложны, что разобраться в них по-настоящему могут, пожалуй, только их
авторы. Да что там суперструны — даже почти классическая общая теория
относительности (ОТО) Эйнштейна не безгрешна, и у нее есть своя
альтернатива, релятивистская теория гравитации Анатолия Логунова. При
этом обе объясняют и предсказывают результаты экспериментов — то есть
проходят эмпирическую проверку, которая, по идее, должна отсеять
нежизнеспособные теории. Между тем все современные космологические
представления основываются на ОТО, и общий эффект от смены парадигмы —
если она произойдет — трудно предугадать.
Можно сказать, что сегодня приверженность ученого к
той или иной теории сродни приверженности верующего к той или иной
конфессии (особенно это касается теоретической физики, которая зачастую
пренебрегает строгими математическими выкладками). Ученый
придерживается определенной точки зрения не потому, что может доказать
ее истинность, а потому, что теория кажется ему красивой и гармоничной.
К сожалению, опытная проверка подобных теорий — процесс в лучшем случае
крайне трудоемкий, дорогой и долгий, а в худшем — и вовсе невозможный
(со времен Галилея, бросавшего с башни камни, воды утекло много, и
наука заметно усложнилась). В общем, отличий от религии негусто — разве
что фанатизма у ученых поменьше. Да и то не у всех.
Расхожая фраза о том, что, когда наука доберется до
вершин знания, она встретит там религию, пока не оправдывается. Наука
стремительно уходит в сторону от религии, и отдельные совпадения
научных результатов с религиозными положениями, усердно выискиваемые
Церковью, общего положения дел не меняют.
Но ни наука, ни религия не могут представить
непротиворечивую и полную картину объективной реальности: научный
вариант, мягко говоря, не полон, тогда как религиозный не слишком
согласован и противоречит нашим знаниям о мировом устройстве.
В связи с этим возникает резонный вопрос: не
приведет ли затянувшийся конфликт между научным сообществом и религией
к возникновению новых общественных институтов, которые могут взять на
себя функции, присущие сегодня религии? Видимо, нет. Мы уже говорили,
что религия расстается с прошлым куда медленнее науки, поэтому ожидать
революционных смен парадигмы здесь не приходится. Вероятнее всего, что
в обозримом будущем развитие основных религий ограничится разделом сфер
влияния между существующими религиями. Не исключено, что возрастет
популярность ислама, за счет роста населения в Азии станет более
распространенным буддизм и т. д. Очень вероятно, что разрыв между
«консерваторами» (фундаменталистами) и «либералами» будет расширяться,
причем «либералы» явно окажутся в проигрыше: верующие, которым
сегодняшняя политика Церкви кажется пораженческой, будут искать секты с
более традиционным подходом к толкованию священных текстов и покидать
либеральные церкви, тогда как либералам свежую кровь брать неоткуда —
агностики или атеисты не склонны менять свои убеждения. Этот процесс
идет уже сегодня, на наших глазах, — и не только в исламе, но и в
христианстве.
Но все эти прогнозы — дело крайне неблагодарное,
поскольку развитие религий неразрывно связано с развитием общества, а
предсказать развитие общества не возьмется ни один футуролог (хотя тот
же футуролог с удовольствием перечислит несколько, а то и несколько
десятков возможных вариантов7). Сделанные в начале 1970-х гг. предсказания в отношении развития религии по большому счету не оправдались8, и у нас нет никаких оснований доверять тем предсказаниям, которые делаются сегодня.
И хотя мысль о том, что наука в определенный момент
может подтвердить религиозные представления о мире, кажется очень
соблазнительной, а непроверяемость (будем надеяться, временная)
нынешних космологических теорий делает их похожими на религиозные
воззрения, ничего похожего на слияние науки и религии, на самом деле,
не происходит. «Храм науки» по-прежнему всего лишь красивое
словосочетание, которое не стоит понимать буквально. А наука и религия
находятся в состоянии перемирия. «Слегка вооруженного» перемирия — но
это уже зависит от колокольни.
|
Церковь долгое время считала, что попытки физиков объяснить
устройство Вселенной являются вторжением на ее территорию. Взять хотя
бы историю с Галилеем. Однако физика ХХ века, кажется, гораздо ближе к
мистицизму, чем к материализму. Что произошло? Какие принципиальные
идеи привели к такому положению?
— Не думаю, что у физики много
общего с мистицизмом. На самом деле, она противостоит ему. Физики
пытаются найти рациональную модель устройства Вселенной. И это не имеет
ничего общего с мистицизмом. Физики стремительно удаляются от
мистического подхода.
<…>
Вмешивается ли Бог в работу
Вселенной? Есть ли у Вселенной создатель? Думаю, что по мере развития
науки многие ученые приходят к выводу, что Бог не вмешивается в работу
Вселенной. И они верят, что Вселенная развивается согласно научным
законам. И никаких исключений. <…> Был ли это естественный
процесс или потребовалось вмешательство высшего существа? Лично я
полагаю, что природа обошлась своими силами. Стивен Хоукинг
Из интервью Canadian Broadcasting Corporation |
Сноски:
1 Академик А. Мигдал, «Отличима ли истина от лжи?»//«Наука и жизнь» №1, 1982.
2 Источник: How Can They Get Along? By Ed. M. Bunnell (www.theharbinger.org/articles/rel_sci/bunnell.html).
3 Adam Smith, The Wealth of Nations, 1776.
4 Gallup, 1997.
5 Статистика по США. У нас процент наверняка будет еще меньше.
6 Виталий Гинзбург, «Еще раз о науке и религии в современном мире».
7 Интересующиеся могут почитать материалы на сайте религиозных футуристов (www.wnrf.org). Там же — несколько вариантов развития религий на ближайшие двадцать пять (www.wnrf.org/cms/statuswr.shtml ) и двести (sic!) лет (www.wnrf.org/cms/next200.shtml ).
8 www.cesnur.org/2001/mi_june03.htm.
|
Место для Бога. Эволюция и творение
| |
Человек в сегодняшнем мире все
больше и больше зависит от технологии. Дышим через вентиляцию с
угольными фильтрами, доводя воздух до нужных параметров кондиционером.
Пьем воду с завода или пропущенную через пяток фильтров — от сеточек
грубой очистки до ионообменных смол. На небе наблюдаем не ход светил,
но сполохи рекламы. И все технологии зависят от науки. А позитивные
науки, казалось бы, не оставляют места для религии, традиционных (для
иудео-христианского теизма) представлений о Боге как Творце и Правителе
мира.
Так ли это?
Эволюционная теория Дарвина, изложенная в его труде
«Происхождение видов путем естественного отбора», — один из
краеугольных камней современного естествознания (некоторые ученые, при
установлении контакта с иным разумом, даже предлагают первым делом
спрашивать у маленьких зелененьких человечков или жукоглазых монстров:
«Открыли ли вы эволюцию?»). И, как полагают сторонники научного
мировоззрения, именно теория эволюции опровергла библейские
представления о создании живого мира и, соответственно, покончила с
религией.
Действительно, вместо шести дней Творения перед нами
разворачивается миллиардолетняя история. Вместо благого Создателя —
бесконечная цепь мучений и страданий, когда гибель большей части живого
ведет к совершенствованию оставшегося. Ну и, конечно же, родство с
обезьяной. Той самой, о которой даже думать запрещал мудрейший Ходжа
Насреддин.
Устойчивые позиции эволюционной теории во многом
обязаны неудачным нападкам на нее (кстати, религиозный характер носила
лишь меньшая их часть).
Были нападки «астрофизические», объясняющиеся
бытовавшими в то время взглядами. Так, по гипотезе одного из
открывателей закона сохранения энергии Роберта Майера, энергия светила
объясняется падением на него метеоритов (1848); а, скажем, Герман
Гельмгольц, выдвинув теорию о контракционном, обусловленном
гравитационным сжатием, выделении солнечной энергии (1854), утверждал,
что звезде нашей максимум двадцать миллионов лет от роду. Уильям
Томпсон, будущий лорд Кельвин, путем изящнейших физико-математических
трюков дотянул возраст Солнца до ста миллионов годочков. И эта,
гравитационно-контракционная модель вплоть до начала прошлого века
полагалась стандартной, что представляло немалые сложности для геологии
и эволюционной биологии, а астрофизиков вынуждало не раз откладывать
бритву Оккама в сторону.
Обществу претил безжалостный, инфернальный, как
писал в прошлом веке палеонтолог и писатель Иван Ефремов, характер
эволюции. Гекатомбы жертв во имя минимального эффекта. Самая
ожесточенная критика Дарвина велась со стороны вполне научного
ламаркизма. Изменчивость видов как основу продвижения к вершинам жизни
готовы были признать многие. Ее отметил еще в восемнадцатом столетии
граф Бюффон. То, как жирафы, поколения за поколениями тянущиеся шеями
за листочками, способствуют их (шей) удлинению, описал принятый
спокойно обществом Жан Батист Ламарк. Но вот то, что усложнению
способствует суровый естественный отбор, мало кому нравилось. Хотя
кое-кто радостно довел этот принцип до абсурда, названного
социал-дарвинизмом.
А взять письма разгневанных лордов к Дарвину за
подписью: «Твой бывший друг, ныне потомок обезьяны»… Имеют ли они
что-то общее с христианским учением, призывающим к смирению, или же
проходят по ведомству полагаемой грехом гордыни? Как ни крути, а с
шимпанзе-то у нас 99% генов общие — ну как у зебры с лошадьми. Так что
остроумие англиканского епископа Уилберфорса, спрашивающего у Гексли,
потомком обезьяны по какой линии — по папе или маме? — тот является,
тоже било мимо цели. Девяносто девять больше полусотни.
Учение Дарвина в основном противоречило не
христианской доктрине того времени, но метафизике Аристотеля, бывшей
основой до-дарвиновской биологии. А Аристотель, с его «целевыми
причинами» существования каждой твари земной, определенными еще до
создания Вселенной, привычно отождествлялся со средневековой
схоластикой, а через нее — и с общехристианской доктриной.
На самом деле, Дарвин нанес смертельный удар
аристотелевой биологии. Подобно тому, как столетиями раньше Галилей и
Ньютон нанесли удар физике Аристотеля. Но о том, что сэр Айзек
покушается на авторитет Церкви, не говорил никто. И тот факт, что
Ньютон, увлекшись толкованием Писания, перешел на позиции монархианства
(или унитаризма, по-западному), то есть признавал вместо Троицы одного
лишь Творца, есть проблема чисто богословская, внутриденоминационная.
Священник и писатель Чарльз Кингсли писал Дарвину
(это включено в «Происхождение видов»), что творение простейших форм,
способных к развитию, полагает такие же возвышенные представления о
Боге, сколь и творение, нуждающееся в дальнейших творческих актах.
Гарвардский натуралист и активный пресвитерианин Аса Грей (Asa Gray),
немало способствовавший популяризации идей Дарвина в Новом Свете,
полагал, что изменчивость предопределена провиденциально. Но
французские атеисты-биологи приняли Дарвина лишь после того, как его
поддержало антиклерикальное движение.
Причины разнобоя не в церковном обскурантизме, то
бишь мракобесии. На момент формулировки теория естественного отбора не
могла ответить на многие принципиальные научные вопросы. И не только
неверно поставленные, как в случае с возрастом Солнца. Ведь многие
органы не несут в живых существах никакой полезной нагрузки, и самые
первые стадии эволюционных изменений никак не связаны с выживаемостью
особи.
И телеология. Направленное движение к цели. Ведь само слово
«эволюция» означает вращение двух палок, на которые в древности
наматывался книжный свиток. Нечто похожее использовалось в семидесятые,
когда в алфавитно-цифровые печатающие устройства ЕС ЭВМ заправлялась не
хорошая финская, а дрянная отечественная (оберточная) бумага. Так что
эволюция — развертывание написанного. Причиной чего, так же как
последовательным развитием зародыша, являлся заранее предусмотренный
план. Предусмотренный не обязательно Богом. Пусть изначально бытующий в
Природе. Но отнюдь не возникающий из хаоса естественного отбора.
И парадокс Уоллеса. То, что объем мозга у
представителей примитивных племен слишком велик для стоящих перед ними
задач. Более или менее объясненный лишь с открытием массового
каннибализма у проточеловеческих гоминид, он заставил Альфреда Рассела
Уоллеса отказаться от эволюционного учения, открытого им вместе с
Дарвином.
И философия. Идеально ложащийся на взгляды
Просвещения ламаркизм. Согласно которому, развитие есть результат
собственных усилий по совершенствованию организма. В конечном счете —
того же замысла. Но отнюдь не слепой игры случайностей.
Ну и даже мораль. Восходящая к тому же Просвещению.
Ламаркистская уверенность в возможности быстрых и благотворных перемен
в человеческом бытии, целенаправленного формирования нового человека,
коий по природе своей добр. Не зря же в СССР разгромили в сороковые
эволюционную биологию — в пользу ламаркизму учения Трофима Лысенко,
обещавшего быстрые и благотворные перемены.
Так что в гонениях на дарвинизм роль Церкви куда
меньше, чем ламаркистов отечественного образца. Даже на «обезьяньих
процессах» никого не сожгли, а расстрельных стенок и Колымы отведали
многие… И авторитету Церкви — во всяком случае, в варианте
протестантского, кальвинистского мейнстрима — дарвинизм в самом его
победившем варианте никакого урона не нанес.
Невозможно по характеру происхождения жизни в имманентной Вселенной судить о полагаемом трансцендентным, потусторонним, Боге.
Поясним
на примере. На буквальном толковании Библии настаивают в протестантском
мире сторонники учения, названного фундаментализмом. Имя это восходит к
памфлету начала прошлого века «The Fundamentals». Так вот из пяти
богословов, написавших его, трое были эволюционистами.
Дело в том,
что в протестантизме с первых работ Лютера сформировалось учение об
оправдании человека верою. Мы верим в Бога, а не знаем о его
существовании. Поэтому сразу после работ Чарлза Лайеля о новой геологии
и Дарвина о происхождении видов богослов Филипп Госсе (Philipp Gosse) с
полуулыбкой отметил, что мир был создан Богом вместе с окаменелостями,
дабы вид последних, вводя нас в заблуждение, испытывал тем самым нашу
веру.
Кстати, ИТ-технологии дают нам интересную аллегорию
такого процесса. Кино мы смотрим последовательно. Но его можно и
записать, как это делают дупликаторы магнитных записей, и отштамповать,
как DVD-диски. Творец, со времен Августина полагаемый находящимся вне
времен, может использовать и такой подход. Какое кино вы смотрите чаще,
уважаемый читатель, на кассете или на пиратском диске?
Но это все аллегории.
А работа Дарвина и труды его последователей
прикончили одно довольно распространенное направление, называемое
естественным богословием. Даже в программу университета, в котором
учился Дарвин, входил подобный труд (William Paley, Natural Theology,
L., 1802). В нем в качестве доказательства бытия Божиего рассматривался
человеческий глаз, предназначенный исключительно для зрения. Автор,
приводя сравнение с Робинзоном, нашедшим часы и сделавшим вывод о
существовании Часовщика, в свою очередь, делал вывод о наличии Творца.
Забавно. Такое сравнение я лет пять назад слышал от одного поддатого
профессора в потертом пиджачке, излагавшего тот самый пример с глазом
(хотя Пейли он явно не читал) и жаждавшего обзавестись церковным
грантом для работ в области научного креационизма. Пришлось отослать
его к шаманам или астрологам.
Борьба с данными позитивных наук, объясняемая даже
не мракобесием, а смутным представлением о морали или устоях, — не дело
Церкви. Это удел шарлатанов. Или в лучшем случае — недоучек, не
представляющих соотношения и методов естественных наук и теологии.
|
Силы небесные
| |
Интервью корреспондента журнала Astrobiology Magazine Генри Бортмана с братом Гаем Консольманьо, хранителем коллекции метеоритов Ватиканской обсерватории. Печатается с любезного разрешения Astrobiology Magazine. Оригинал статьи расположен по адресу www.astrobio.net/news/article966.html. Перевод Натальи Казаковой
Гай Консольманьо делит свое время между Таксоном (Аризона), где на
горе Грэм в 1,8-метровый телескоп изучает астероиды и Пояс Койпера, и
летней резиденцией Папы Римского в Кастель-Гандольфо, где хранится
ватиканская коллекция метеоритов. В 1981 г. Ватиканская обсерватория построила в Аризоне
исследовательский центр, так как изучать звезды в самом Ватикане
невозможно — слишком уж мешает городское освещение.
Консольманьо — писатель, астроном, хранитель коллекции метеоритов
обсерватории Ватикана. В круг его интересов входят метеориты и
астероиды, происхождение и развитие малых объектов Солнечной системы. В
2000 г.
Международный Астрономический союз (www.iau.org) назвал его именем астероид. В 1975 г. брат Гай получил степень
магистра в области наук о Земле и планетах в Массачусетском
технологическом институте, а в 1978 г. в Университете Аризоны защитил
докторскую. В 1978–80 гг. он читал лекции в Гарвардской обсерватории, в
1980–1983 гг. перебрался в МТИ. Работал экспертом в Центре космических
полетов имени Годдарда при НАСА, время от времени сотрудничал с
учебными заведениями иезуитов — Колледжем и Университетом Лойолы
(расположены соответственно в Балтиморе и Чикаго).
Интервью взято во время третьей Астробиологической научной
конференции, которая проходила в Эймсовском исследовательском центре
НАСА в марте-апреле этого года (www.abscicon2004.arc.nasa.gov). |
Честно говоря, я был несколько удивлен, узнав,
что у Ватикана есть свой собственный хранитель метеоритов. Можете в
двух словах сказать, чем именно вы занимаетесь?
— В двух словах — метеоритами, движением планет, их
происхождением и развитием. Особенно меня интересуют малые небесные
тела. Я интересуюсь всем, начиная от ледяных лун Юпитера до
происхождения Луны и тел, входящих в Пояс Койпера1.
Как вы попали в Ватикан?
— Долгая история. Прежде чем стать иезуитом, я
пятнадцать лет занимался астрономией. Написал диплом в Массачусетском
технологическом институте (МТИ), в Аризоне получил докторскую степень.
И в какой-то момент я понял, что невозможно любоваться небом в мире,
где каждый день люди умирают от голода.
И я записался в Корпус Мира. Во мне вдруг проснулся
дух просветительства. Я побывал в Африке, Кении, и больше всего меня
поразило, что тамошнее население живо интересуется астрономией. Они так
меня слушали!.. Наверное, звезды одинаково зачаровывают людей
независимо от цвета кожи.
Мне показалось это очень важным. Тяга к звездам —
вот что отличает человека от животного. Испокон века в нас живет
неукротимая жажда познания, страсть первопроходцев и исследователей.
Эта страсть присуща человеку в той же мере, в какой ему необходима пища
и кров над головой. Те, кто мешает ее утолению, низводят себе подобных
до скотского уровня. Говоря беднякам «вам нужно думать о хлебе
насущном, а не об астрономии», вы тем самым ставите себя над ними,
подчеркивая, что они немножко недочеловеки. И это ужасно. Это трагедия.
Вы считаете астрономию богоугодным делом?
— Разумеется. Когда я вернулся из Корпуса Мира, у
меня за плечами было четыре года преподавания, и меня так увлекало это
дело, что я решил, будто мое призвание — учить других. Так я попал в
Орден иезуитов, который известен своей просветительской деятельностью.
Я не сразу сообразил, что они изначально уготовили мне именно научное
поприще, причем именно в Ватикане. Сейчас там уже около дюжины иезуитов
со всего мира, включая и меня. И мы занимаемся только астрономией.
Вдобавок я много выступаю с лекциями, на конференцию вот приехал…
Причина, по которой Церковь покровительствует астрономии…
Я только собирался об этом спросить…
— …уходит корнями в далекое прошлое, взять хоть реформу календаря 1582 года2.
Когда возникла необходимость в новом календаре, наняли астронома,
который мог его составить. Что касается дня сегодняшнего, то Церковь
всячески заботится, чтобы ее не обвинили в том, будто она пасует перед
наукой, и посему оказывает поддержку различным исследованиям, повсюду
заявляя, что наука — это замечательно. Это делается не только для того,
чтобы задобрить ученую братию, но и ради умиротворения верующих, дабы
убедить их в том, что наука — вещь полезная. Не верьте тем, кто
утверждает, что вера и наука — взаимоисключающие понятия. Они прекрасно
уживаются. Коли Господь создал Вселенную и, сказав, что «это хорошо»,
возлюбил ее так горячо, что послал на нее своего единственного Сына, то
нам, можно сказать, сам Бог велел попытаться проникнуть в тайны
мироздания. Кажется, Фрэнсис Бэкон3
говорил, что Бог задумывал мир, в котором мы живем, как хитроумную
головоломку для людей. Чтобы хоть немного познать Бога, надо понять,
как этот мир создан. То есть никакая предвзятость недопустима. Нельзя
навязывать кому бы то ни было свое представление о Сотворении. Каждый
должен сам разобраться, что есть Вселенная на самом деле.
А вам не кажется несколько предвзятой гипотеза о том, что Вселенную создал Господь?
— Кажется. Но такими же предвзятыми кажутся мне и
все гипотезы, выдвинутые светскими учеными. Существует и другая
сторона: если вы занимаетесь наукой, то исходите из двух
фундаментальных допущений. Столь фундаментальных, что они даже не
выглядят допущениями. Первое, Вселенная обладает разумом, она
представляет собой объективную реальность, она подчинена логике, а не
хаосу, и существует по определенным законам, которые еще предстоит
открыть. Это настолько привычное предположение, что вы воспринимаете
его как данность. Но во многих культурах этого допущения нет.
И второе: Вселенная стоит ваших усилий. А если вы
хотите, медитируя, возвыситься над ней, выйти за пределы убогого
физического мира, то вам не стать настоящим ученым и Марс вам не нужен.
Ученым должна владеть нерассуждающая готовность посвятить свою жизнь
изучению Вселенной. Его главная заповедь — «изучай». Это сродни религии.
Причем тут религия?
— Эта заповедь опирается на фундаментальные
допущения о том, как устроена Вселенная, и о том, какое место вы в ней
занимаете. Это религиозное допущение. И при этом, независимо от
вероисповедания, люди ожидают каких-то свершений именно от науки. Речь
не идет о том, что это единственная религия, построенная на таких
допущениях. Но есть религии, в которых ничего подобного нет. История
человечества знала удивительные культуры, высочайшей духовности,
добившиеся ошеломляющих результатов в математике, тем не менее науки
как таковой, науки как инструмента познания мира у них попросту не было.
Настоящий ученый — существо одержимое. Знаете, в
нашей работе есть один нюанс, очень удобный с одной стороны и несколько
жутковатый с другой: над вами ничего «не капает». Никто слова не
скажет, если вы вдруг не придете на работу. Вот года через два, если
вам не удастся добиться никакого результата, тогда да, вы не получите
очередной грант и вообще можете оказаться на улице. Но ради чего-то
ведь вы вскакиваете по утрам и мчитесь к рабочему столу? Чем вас
приворожила вся эта ерундистика? И вообще, с чего вы взяли, что это
кому-то надо, не лучше ли сначала накормить голодных?
И каков ваш ответ?
— Все тот же. Занятие наукой делает нас людьми, облагораживает, если хотите. А в моем случае помогло мне стать ближе к Богу.
Астробиология изучает корни происхождения жизни
на Земле, ее задача — искать жизнь повсюду, включая и поиск разумных
форм жизни. Предположим, мы столкнулись с иной формой разума. И что
тогда делать с идеей о божественном сотворении мира, о том, что Бог
создал Вселенную, Землю, всех тварей земных, послал единственного сына
на эту планету… ведь мы тогда получаемся не исключительным видом, а
одними из многих, может быть, из миллионов.
— В этом уравнении слишком много неизвестных. Так
что я отвечу «Я не знаю», «Не знаю я» и «Откуда, прости господи, я могу
знать?!» Но поскольку я большой любитель научной фантастики, то…
Кстати, о фантастике… Вы читали «Воробья»4?
— Да, ужасно не понравилось. Но это совсем другое
дело. В этой книге все поголовно страдают отсутствием чувства юмора.
Никто не умеет смеяться.
Существует три возможных варианта развития событий.
Наиболее вероятен следующий: мы находим развитую цивилизацию и не можем
наладить контакт, потому что они слишком иные. С дельфинами же мы так и
не научились разговаривать. Что в результате? Контакт не состоится.
Второй сценарий: мы встречаем развитую цивилизацию,
вступаем в контакт и обнаруживаем, что они разумны и обладают свободой
воли, что, по нашим представлениям, означает наличие души. Они знают,
кто они, они способны к самоанализу и развитию. Я думаю, собаки тоже
способны к самоанализу, но они до некоторой степени лишены свободы
воли. Как компьютеры, например. А человеки все же должны обладать и тем
и другим.
То есть если вы хотите обрести свободу, вы должны
иметь возможность поступать так или иначе, совершать добрые или дурные
поступки. Зло существует, это доказанный факт. Зло должно быть
побеждено. Мы все нуждаемся в избавлении от зла. И мне кажется, что
такая необходимость есть у всех, кому дана эта свобода.
В Библи очень много мудрых мыслей. «В начале было
Слово», гласит первая строка Евангелия от Иоанна. Слово — это, конечно,
Иисус, Слово — вторая составляющая Троицы, Слово — это избавление,
Слово — это воплощение Господа в мире, который, как утверждает
Евангелие, существовал до сотворения нашего мира. Постоянная точка в
пространстве-времени на любой временной шкале. Избавление свершится в
лице Иисуса Христа.
Возможно ли, что в языках иных культур были какие-то
другие Слова, простите уж мне мое богохульство? Но это как раз сценарий
номер два. О других мирах, другой жизни толкуют уже сотни лет, взять, к
примеру, классическую поэзию католицизма. Однако это не имеет отношения
к теологии — это всего лишь стихи. А теологам тут делать нечего —
слишком много неизвестных.
И наконец, третий сценарий. Мы нашли десяток
внеземных цивилизаций, тут пришли Свидетели Иеговы и обратили всех. В
конце концов, христианство становится всеобщей религией, и только
человеческая раса продолжает сомневаться в существовании Бога. Возможно
все.
Но один вариант вы пропустили: они обращают нас. Откуда мы знаем, может, их институт веры столь же могуществен, как наш.
— Не сказал бы, что вера идет в ногу с могуществом. Мы сами себя-то никак не наставим на путь истинный.
Хорошо, заменим «могущественный» на «глубоко прочувствованный».
— Единственная параллель, которую мы можем провести, — взаимоотношения различных земных культур.
Церковные книги вряд ли что-то говорят на этот счет…
— Напрасно вы так думаете, — говорят, и еще как! Не
слушайте антиклерикалов, которые распространяют всяческие небылицы,
чтобы прикрыть собственный тыл. Ведь именно церковь спасла
южноамериканских индейцев от истребления.
В Калифорнии вы их не больно-то защищали…
— Читайте историю. Я же не говорю, что все действия Церкви безупречны. Но Парагвайскую миссию5
тоже нельзя сбрасывать со счетов. Суть в том, что если вы собираетесь
обращать людей в свою веру, то нельзя относиться к ним свысока. А ведь
было время, когда индейцев собирались обращать в рабство потому, что у
них якобы нет души. Но Церковь сказала: «Нет!» Если вы посылаете к ним
миссионера, значит, признаете, что индейцы такие же люди, как и вы.
Все мы что-то заимствуем друг у друга.
Взаимопроникновение культур — процесс непрерывный. Итальянские
миссионеры приходят в Ирландию. Христианство давно пропитано
ирландскими мотивами. Немецкими… Русскими… Каждая культура добавляет
что-то свое в общий котел и черпает оттуда для себя. Так было и будет.
Это же не улица с односторонним движением, даже если бы вам хотелось,
чтобы было именно так.
Давайте немножко отвлечемся. Чем вас так привлекли метеориты?
— Лично меня интересует их физическая структура, из
чего они сделаны. По современным представлениям, Солнечная система
возникла из газопылевой туманности. И мы можем представить, как
маленькие пылинки слипались, ну, допустим, в пылевые шары диаметром с
километр. Но в музеях-то мы видим другое. Мы видим камни. Настоящие
камни. Когда и где они возникли? Как они образовались?
Поэтому мы и изучаем физическую структуру метеоритов. Маленькими шажками рассматриваем шлифы6
с помощью электронного сканирующего микроскопа, отмечая все трещинки.
Мы вручную отбирали пробы для измерения плотности методом гелиевой
пикнометрии и, в частности, выяснили, что плотность астероидов заметно
отличается от плотности метеоритов — последние на 20 процентов плотнее,
что согласовывается с последними теориями, по которым астероиды — это
не огромные цельные каменные глыбы, а груды камней или, в крайнем
случае, сильно раздробленная порода. Все это может рассказать нам о
процессах, которые происходили четыре с половиной миллиарда лет назад.
Почему Ватикан финансирует такие исследования?
— Скорей всего, из политических соображений. Первое,
что приходит в голову, это что они хотят показать всему миру, что
Церковь не только не страшится науки, но даже покровительствует ей. Что
они любят науку, что наука — это замечательно, что мы просто обязаны
узнать, как именно Господь сотворил Вселенную, что научные истины не
противоречат религиозным, что если ваша вера истинна, то она устоит
перед любым научным открытием. И это так и есть.
Правда, единожды Церковь все-таки оплошала. В деле Галилея она оказались явно не на высоте. Но мы признали свою ошибку7. А сколько раз наука поносила Церковь? Но я что-то я ни разу не слышал, чтобы ученые принесли извинения.
Вы считаете, что случай с Галилеем исключение?
— Наука как институт ничуть не противоречит
христианской религии. Именно христианам принадлежит идея необходимости
изучения Вселенной. Собственно сам механизм познания тайн галактики
запущен еще средневековыми схоластами. Кто был первым геологом? Монах
Альберт Великий8. Первым химиком? Монах Роджер Бэкон9. Пионером астрономической спектроскопии? Священник Анджело Секки10. Первые открытия в области генетики принадлежат монаху Грегору Менделю11. Гипотезу Большого Взрыва впервые выдвинул католический священник Жорж Леметр12.
Так уж сложилось, что до XIX века большинство ученых выходили из лона
Церкви. Хорошее образование, море свободного времени позволяли им
добывать свинец и изучать положение звезд в свое удовольствие.
И все-таки вы считаете процесс над Галилеем единичной несправедливостью или, как говорят, время такое было?
— Всего понемножку.
Если «время было такое», то когда это время ушло и почему? Потому что с извинениями Церковь немного припозднилась?
— Вы и правы, и нет. Не все извинения попали в
историю, за исключением разве что принесенных в последнее время. Никто
не знает истинных причин гонений на Галилея. Почитайте документы. Есть
блистательный перевод интереснейшей книги Финоккиаро «Дело Галилея»
(Finocchiaro, «The Galileo Affair»). Всю жизнь Галилея окружали слава и
почет, Церковь считала его чуть ли не героем. Прочитав его книгу
«Пробирщик», церковные цензоры высказались следующим образом: «Нам
выпала честь быть его современниками». Когда под конец жизни Галилей
оказался в опале, все были поражены. Это было как гром среди ясного
неба.
Возникает вопрос к историкам: как такое могло
произойти? Но ответ нам неизвестен. На amazon.com можно найти три сотни
книг про Галилея, и в каждой дается свое объяснение. Полная
неразбериха. Что-то произошло, но нельзя все сваливать на
противостояние науки и религии, как сделал Бертольд Брехт в своей
пьесе. Это все равно что судить о причинах гибели Джона Кеннеди по
фильму Оливера Стоуна «JFK». Дело Галилея имело место на пике
Реформации… Шла Тридцатилетняя война… Европа переживала не лучшие
времена, она буквально разваливалась на части. И людям, конечно,
приходилось несладко. Может ли это повториться? Безусловно, может. До
тех пор пока делами Церкви на Земле будут заниматься люди — а еще
сегодня утром это было именно так, — до тех пор пока и наукой будут
заниматься люди, конфликты неизбежны. Кто-то будет думать, что он более
прав, чем все остальные. Кто-то будет прав на самом деле, кто-то
ошибется… Церковь может ошибаться. Ученые могут ошибаться… Мы люди.
Но если взглянуть на историю в целом, станет ясно,
что Церковь считала развитие науки весьма и весьма богоугодным делом.
Есть, конечно, религиозные фундаменталисты — не католики, — которые
пытаются втиснуть науку в рамки своих странных теологических доктрин. В
то же время существуют и фундаменталисты от науки, использующие науку
как заменитель религии. При этом ни те, ни другие пока не преуспели и
не пользуются особым доверием. Религиозные фундаменталисты до смерти
боятся впасть в грех неверия, потому и цепляются так истово за то
немногое, что имеют. Фундаменталисты от науки, во всяком случае
некоторые из них, больше всего, как мне кажется, озабочены тем, чтобы к
их мнению прислушивались, и считают, что для этого достаточно с умным
видом заявить: «Этого не может быть».
Здесь, конечно, наука и религия сильно расходятся, что очень верно подметил в своей книге «Rocks of Ages» Стивен Гоулд13.
Но он не сказал, что у каждого человека есть свои религиозные
воззрения. И ученые в этом смысле не исключение. Каждый рано или поздно
должен понять для себя: зачем я это делаю? Что хочу найти? Почему
выбрал именно это, а не что-то иное?.. Как изменится мое представление
о Боге, когда я осознаю, что Вселенная — это не купол над плоской
Землей, как сказано в Писании, а совокупность бесчисленного множества
вселенных? Наука подтверждает мою убежденность в величии Господа.
Прежде чем я стал выстраивать какие-то логические схемы, у меня были
некие недоказуемые, как я уже сказал выше, допущения. И эти допущения
объясняют, почему я занимаюсь наукой и почему я занимаюсь именно этой
наукой.
Что лично вы ожидаете от участия в конференции?
— Просто хочу хорошо провести время. Наука — это
удовольствие. Мы сейчас с Линн Ротшильд (Lynn Rothschild), работающей в
Эймсовском космическом центре, пытаемся выяснить, могут ли в полостях
метеоритов существовать живые организмы. Надеюсь, нам удастся об этом
поговорить. Я в некотором смысле глашатай от Церкви. Брожу тут с
бэджиком, на котором написано «Ватиканская обсерватория», и пытаюсь
донести мысль о триединстве религии, науки и этики. Сессия, в которой я
участвую, как раз об этом — о том, что все мы люди, что не только наука
занимает нашу жизнь. Наука величественна и прекрасна, и — если не
профанировать идею — делается для того, чтобы докопаться до истины.
Именно так и надо заниматься наукой — когда она в радость. Один из
плюсов работы под крылом Ватикана — это возможность забыть о политике,
проводимой НАСА. Я избавлен от необходимости выклянчивать гранты. Мне
абсолютно все равно, что носят в этом месяце, а что уже нет. Я могу
делать все, что мне заблагорассудится.
А политика, проводимая Ватиканом, вас не интересует?
— Нет. Им нет дела до моих исследований. Когда я впервые пришел к ним, мне сказали: «Занимайся наукой и точка».
Финансирует ли Ватикан какие-либо исследования,
кроме собственных? Существуют ли партнерские программы, например, с
Европейским космическим агентством?
— Нет, Ватикан, по сути, очень маленькая
организация. Его бюджет меньше, чем у епархии архиепископа в
Соединенных Штатах. В общей сложности у нас выходит около миллиона
долларов в год.
Между прочим, в Папской Академии наук работают 120
ученых со всего мира. Это так называемая группа советников Ватикана по
чрезвычайным вопросам и ситуациям. Например, в 80-х годах они были
единственными, кто решился открыто заговорить с Папой о ядерной зиме и
ядерном разоружении.
Не хотите что-нибудь добавить к сказанному?
— Нет. Не думаю, что я кого-то здесь обращу. И я не
собираюсь обращать инопланетян, если встречу их на конференции. Я буду
счастлив, если смогу заставить человека задуматься или рассмеяться. Что
еще я могу сделать?
Сноски:
1 Область Солнечной системы за орбитой Нептуна, «населенная» небольшими
объектами типа астероидов и ядер комет. Первые объекты, входящие в Пояс
Койпера, были открыты в начале 90-х гг. прошлого века, однако
существование такого образования Джерард Койпер предсказывал еще в 1951
году. — Прим. ред.
2 Имеется в виду переход с юлианского на григорианский календарь. Папская
булла предписывала изъять из календаря 1582 года все дни с 5 по 14
октября и скорректировать календарь таким образом, чтобы на четыреста
лет приходилось не четыре, а три високосных года (2000 год в этом
смысле исключение, так как в отличие от 1900, 1800 и 1700 он как раз
високосный). Подробнее см. статью Константина Кнопа «Все врут
календари» в «КТ» #249 (www.computerra.ru/offline/1998/249/1370). — Прим. ред.
3 Фрэнсис Бэкон (1561–1626), английский философ, родоначальник
английского материализма. В наше время по большей части известен как
возможный автор шекспировских пьес. — Прим. ред.
4 «Воробей» («The Sparrow») — получивший несколько престижных премий
фантастический роман Мэри Дории Расселл (Mary Doria Russell). В центре
внимания писательницы несколько иезуитов, которые пытаются приобщить к
своей вере представителей другой цивилизации, но терпят фиаско. История
продолжается в следующем романе Мэри Расселл — «Дети господа»
(«Children of God»). — Прим. перев.
5 Парагвайская миссия (1609–1767) — грубо говоря, независимое государство
иезуитов на территории Парагвая. Спасая индейцев гуарани от охотников
за рабами, миссионеры общества Иисуса вынудили индейцев перейти к
оседлому образу жизни, переселив их в защищенные селения, редукции.
Иезуитам удалось добиться практически полной независимости от испанских
властей — Парагвайская миссия не подчинялась колониальным властям, не
платила десятину, не пускала европейцев на свою территорию и активно
вела внешнюю торговлю. Однако стоило иезуитам попасть в немилость — и
они были изгнаны из страны. С их изгнанием прекратила существование и
Парагвайская миссия, уникальный пример религиозного доминиона в Южной
Америке. — Прим. ред.
6 Тонкая (0,025–0,03 мм), хорошо отшлифованная пластинка горной породы
или минерала для исследования в проходящем свете по микроскопом. —
Прим. перев.
7 Папа Иоанн Павел II «извинился» перед Галилеем в 1992 году. — Прим. ред.
8 Альберт Великий
(Albertus Magnus) (ок. 1193–1280), немецкий философ и теолог. Наставник
Фомы Аквинского. Разграничил науку и теологию. — Прим. перев.
9
Роджер Бэкон (Roger Bacon) (ок. 1214–92), английский философ и
естествоиспытатель; монах-францисканец. Занимался оптикой, астрономией,
алхимией; предвосхитил многие позднейшие открытия (телефона,
самодвижущихся повозок, летательных аппаратов и др.). Критикуя
схоластов, основу всякого познания видел в опыте. В 1277 г. осужден
Церковью по обвинению в ереси, до 1292 г. отбывал наказание в тюрьме. —
Прим. перев.
10 Анджело Секки (Angelo Secchi),
(1818–78), итальянский монах-иезуит, астроном, математик и физик,
иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1877). Секки считают
основателем астрофизики. Он составил первую схему объектов на
поверхности Марса, изобрел метеорограф — прибор, вызвавший всеобщее
восхищение на Всемирной выставке в Париже в 1867 г. Был удостоен Креста
Почетного Легиона. — Прим. перев.
11 Грегор Мендель
(Gregor Mendel) (1822–84), австрийский монах-августинец,
естествоиспытатель, основоположник генетики. — Прим. перев.
12
Жорж Леметр (Georges Lemaitre) (1894–1966), бельгийский астроном и
математик. В 1922 г. был возведен в сан священника. В 1940 г. был
избран членом Папской Григорианской академии в Ватикане, в 1960 г. стал
ее президентом. Приоритет в создании модели расширяющейся Вселенной по
справедливости отдан русскому математику А. А. Фридману, чья теория
стала общепризнанной основой современной научной космологии, хотя сам
он об этом не узнал, ибо умер в 1925 г. в возрасте 37 лет. Однако не
стоит забывать, что к этой идее пришел и Леметр — независимо от
Фридмана, но пятью годами позже. — Прим. перев.
13 Стивен Гоулд (Stephen Jay Gould) — американский ученый-эволюционист, палеонтолог из Гарварда. — Прим. перев.
|
Место для Бога. Работа Провидения
| |
На старинных картах было множество белых пятен.
Самые скромные и честные картографы писали: «Hic leon sunt», то есть
«Здесь обитают львы». Мыслящие более творчески добавляли к львам
драконов, киноцефалов и иных существ, для ознакомления с коими
современному читателю можно порекомендовать роман Умберто Эко
«Баудолино». Потом все изменилось. Белых пятен стало меньше, львы
переселились в заповедники, а драконов с киноцефалами и след простыл.
Так и с естествознанием.
Сначала, во вселенной Птолемея-Аристотеля, богам,
Богу или Перводвигателю отводилось строго отведенное место. Находилось
им место и в мироздании торуньского каноника Коперника. А вот в системе
не чуждого мистике Кеплера, с ее эллиптическими, то есть не столь
совершенными, как круги, орбитами, места Высшей силе осталось куда
меньше. Ну а motion legis, законы движения Исаака Ньютона, оттеснили
Бога в недостижимо далекую трансцендентность. Следов Его в научно
описанном мироздании нет. Нет в принципе.
Такая точка зрения породила религиозную доктрину,
называемую деизмом. Когда-то, давным-давно, находящийся за пределами
этого мира Творец создал Вселенную из ничего, запустил ее и предоставил
на веки вечные действию предусмотренных Им законов. Дальше все
происходит автоматически, как тикают ходики.
Модель эта не сразу стала популярной даже в научной
среде. Ну, скажем, чего стоит одна лишь неустойчивость планетарных
орбит. Казалось, Творец постоянно должен вмешиваться в ход небесных
тел, дабы сохранить устойчивость Солнечной системы.
Два века успешного развития небесной механики
позволили объяснить стабильность планетарных траекторий без гипотезы
Бога. Но это было уже потом…
А сначала «белые пятна» естествознания, в которых
или требовалось, или допускалось присутствие Творца в имманентном мире,
находились и в геологии, и в биологии, и в термодинамике… Но со
временем их становилось все меньше и меньше.
А совсем отказаться от них религиозное мировоззрение
не могло. Ведь иудео-христианская доктрина по сути своей не деистична,
но теистична. Бог не только Творец, предоставивший созданный мир его
судьбе, но и личность, управляющая всеми делами в созданной Им
Вселенной, ведущая диалог с тварями, в том числе разумными.
Но если такое вмешательство имеет место, то как оно
осуществляется? Ведь с чисто потусторонним, чисто трансцендентным богом
деизма просто: он не вмешивается ни во что. А если же трансцендентный
Бог теизма принимает участие в судьбах имманентного мира, то Его
действия подпадают под юрисдикцию позитивистских наук, они должны быть
отмечены, измерены и исчислены.
Однако позитивистские науки ничего не говорят нам о
бытии Божием. Спутники разведки не видят Илью-пророка, обеспечивающего
дождь и гром. Только у самых традиционных коллег сам собой вспыхивает
огонь, но почему-то рядом, как назло, нет телекамер. Как же быть? Всем
служителям культа перейти в лекторы-атеисты?
Оказывается, в современной картине естествознания
имеются области, в которых вполне может проявляться Божия воля, не
оставляя принципиально никаких следов. Одна из них —
теоретико-физическая, другая скорее по ведомству информационных
технологий.
Первая область связана с интерпретацией квантовой
механики, с ответом на вопрос — с чем связана присущая ей
неопределенность. Или она следствие временного человеческого незнания,
или же — объективное, но инструментальное, связанное с неизбежной
погрешностью эксперимента, ограничение. Или, наконец, она присуща самой
природе.
Первой точки зрения придерживались Планк и Эйнштейн.
Эйнштейн считал, что «Бог не играет в кости», что рано или поздно будет
создана всеобъемлющая теория, в которой не будет места
неопределенности. Самая последняя широко известная интерпретация —
скрытые переменные Дэвида Бома (David Bohm).
Второй взгляд был характерен для ранних работ Бора и
Гейзенберга, полагавших, что неопределенность возникает лишь на этапе
измерения, но несмотря на это принципиально неустранима.
Третий взгляд, приписывающий самой природе
принципиальную неопределенность, характерен для поздних, философских
работ обоих ученых.
Ключевым экспериментом для этой области стала
экспериментальная проверка теоремы Белла. Джон Белл (John Bell) вывел в
1965 году ряд неравенств для проверки хорошо известного читателям «КТ»
парадокса Эйнштейна-Подольского-Розена1.
Экспериментальные работы Элайна Аспекта (Alain Aspect), которые велись
с 1983 года, показали, что провзаимодействовавшие частицы позволяют при
измерении квантовых параметров, подчиняющихся принципу
дополнительности, узнавать о состоянии другой частицы за время меньшее,
чем нужно свету на прохождение расстояния до нее. Нет, нарушения теории
относительности не происходит. Информация быстрее света не передается.
Теряют значение более принципиальные для повседневного сознания понятия
— детерминированность и локальность. Вещь и есть, и нету. Она и здесь,
и там.
Полное опровержение взглядов Эйнштейна. И никаких
скрытых переменных. Так вот, именно в этой принципиальной
определенности мироздания и состоит «окно воздействия» трансцендентного
Бога теизма в имманентном мире. Перефразируя Эйнштейна, можно сказать,
что Бог не играет в кости, а коллапсирует (схлопывает) квантовые
функции там и так, как Ему это угодно. Но ни один из мыслимых
экспериментов позитивных наук не сможет подтвердить, что это Бог, а не
слепая случайность.
Далее, эффекты, вызванные схлопыванием квантовых
неопределенностей, транслируются на более высокие уровни организации
природы, и, таким образом, воля Творца не покидает тварный мир. При
этом не нарушается ни один закон сохранения — ведь для выбора между
возможными исходами квантовой неопределенности не надо прикладывать
никакой энергии, все они находятся на одинаковом потенциальном уровне2.
Второй возможный путь воздействия Бога на мир,
больше относящийся к математике и theoretical computer science, связан
с теорией хаоса. Образ бабочки, способной взмахом хрупких крылышек над
Амазонией вызвать ураган над Суссексом, ныне общеизвестен. Но давайте
возьмем «бабочку в пределе». Нечто, что производит воздействие
энергией, которая принципиально ниже любого мыслимого предела
измерений, и в то же время прикладывает эту энергию столь ловко, что
конечное воздействие оказывается именно таким, каким нужно. Конечно,
для этого нужны Вездесущесть, дабы добраться до нужной точки
воздействия, и Всеведущесть, чтобы рассчитать его результаты. Но и то и
другое — привычные атрибуты Бога теистических религий3. В этом случае речь идет о передаче чистой информации или, традиционно говоря, идеи.
Но самое главное — это четкое различение знания
естественнонаучного и знания богословского. Первое говорит нам об
окружающем мире и является результатом наблюдения, эксперимента и
обобщения. Второе — плод личного опыта духовной жизни, результат
следования одной из традиций, которая, как правило, принимается или же
отвергается. (Основание нового учения — случай редчайший…) И подмена
предмета изучения не несет в себе ничего хорошего ни для науки, ни для
религии, ни для человеческого общества.
Сноски:
1 Для элементарного ознакомления рекомендую читателю книгу Пола Девиса «Суперсила». — М.,1989г.
2 Nancey Murphy, George Ellis, On the Moral Nature of the Universe: Theology, Cosmology and Ethics. Minneapolis, 1996.
3 Джон Полкинхорн, Вера глазами физика. — М., 1998. (Кстати, Джон
Полкинхорн представляет собой довольно редкий случай, когда признанный
ученый становится священнослужителем. — Прим. ред.).
|
Может ли наука заменить религию?
| |
Владимир Скулачев
профессор МГУ, академик
Как показывает американская статистика, есть два
психологических фактора, коррелирующих с долгожительством: человек
должен сознавать, что он 1) нужен другим и 2) может сам распоряжаться
своей свободой. Это объясняет, почему члены Верховного суда США,
назначаемые пожизненно, оказались самой долгоживущей когортой
американцев. Тем же объясняется и тот факт, что верующие живут дольше:
они всегда нужны Богу, и Бог никогда не оставит их в беде. Вот почему
воинствующий атеист сокращает жизнь не только себе, но и другим, что
преступно. Чтобы сделать атеизм безвредным, человечество должно сначала
победить, если это возможно, старость и отрицательные последствия
стрессов. А пока — верьте в Бога, в приметы и т. п., если чувствуете,
что это облегчает вашу нелегкую жизнь, не забывая, впрочем, русскую
пословицу: На Бога надейся, а сам не плошай!
Димитрий Юревич
преподаватель Московской духовной академии
Наука — это сумма объективных знаний об окружающем
мире, полученных человечеством за всю его историю, выстроенных в
определенную систему и в немалой свой части подтверждаемых путем
экспериментальной проверки. Религия — это опыт непосредственного,
личного общения человека с Богом и способность передать этот опыт
другим. В религии всегда присутствует мистический элемент, который
заключается в личном, опытном, живом общении с Богом — в молитве,
чтении Библии, исполнении Божиих заповедей. Мистический элемент не
всегда выражается вовне рациональным образом (в религиозных текстах или
богословских системах). Поэтому в духовном смысле наука и религия не
пересекаются, и первая не может заменить вторую.
Если же рассматривать рациональный аспект религии
(то есть словесно выраженное учение о Боге и Его отношении к миру), то
здесь наука не заменяет, а дополняет религию. Наука описывает
материальный мир и человеческое общество, религия — учит о Боге и Его
отношении к миру и человеку. Основная задача богословских текстов —
раскрытие учения о Боге и о спасении Им человека от греха и смерти. Эти
вопросы в древности излагались, приспосабливаясь к уровню понятий, в
том числе и естественнонаучных, того времени. Поэтому современная наука
не противоречит религиозному мировоззрению, а дополняет его точным
изображением богозданного мира. В области же психологии христианская
аскетика накопила столь богатый опыт, что возможно его успешное
использование, например, в современной психологии.
{ALT}.ru-ist
студент ВолГМУ
Нет, конечно. Наука и религия различны как по своей
сути, так и по назначению. Они не являются и не смогут стать
взаимозаменяемыми. Первая занимается «естественным» — тем, что можно
зафиксировать, измерить, сравнить и логически связать друг с другом.
Вторая — «сверхъестественным», то есть тем, что лежит за границами
научных методов познания. Наука оперирует понятиями теории (постулаты
которой можно доказуемо подтвердить или опровергнуть) и эксперимента
(который может быть воспроизведен повторно). Религия же построена на
вере людей, принятии ими постулируемых канонов и догматов.
Теологические споры сводятся к попыткам выявить неточность формулировок
или противоречащие друг другу утверждения и сыграть на них. Поэтому на
протяжении веков одновременно сосуществует множество конфессий, тогда
как в науке всегда есть свежие общепризнанные теории и опровергнутые
старые. Никто однозначно не докажет существование Бога, даже если Он
спустится на Землю и начнет творить чудеса, так как это именно вопрос
веры. Убежденные атеисты смогут убедить (как минимум — себя), что мы
имеем дело вовсе не с Богом, а, например, с высокоразвитым существом из
другого мира. Не стоит переносить методологию науки на религию и
наоборот, а тем более менять их ролями.
отец Олег Моленко
священник из Торонто
Наука никогда и никоим образом не может заменить
религию. У религии и науки разные цели, задачи, объекты познания,
средства и подходы. Это две разные сферы человеческой деятельности.
Объектом науки является созданная Богом Вселенная и окружающая нас
природа. Объектом религии является прежде всего Сам Господь Бог, затем
невидимый мир и в последнюю очередь — видимый тварный мир,
воспринимаемый в свете божественного откровения. Наука изучает
отдельные элементы тварного мира в их проявлении, возможном изменении и
взаимодействии. Задача науки — открыть существующие закономерности
тварного мира и использовать их в прикладных целях. Задача религии —
примирить и соединить человека с Богом и подготовить его к пребыванию в
блаженной вечности. Наука существует лишь во времени и имеет значение
лишь для земной жизни. Религия — это связь с Богом, поэтому она вечна.
Она тоже имеет свои законы, только духовные, которые открывает для нас
Господь Бог. Средствами науки являются опыт, наблюдение, эксперимент,
измерение вычисление и анализ. Средствами религии являются духовный
опыт, откровение, благодать Божия, Божьи дары, молитва, созерцание,
богомыслие, богословие, покаяние, плач сердца, исполнение Божьей воли и
заповедей, слово Божие и пророчества. Вот почему религия важнее и
главнее науки. Она должна заниматься своим делом, а наука — своим, не
пытаясь подменить религию. Наука должна смириться пред религией и
черпать от нее освящение. Тогда в своей сфере она может в допустимых
Богом пределах богоугодно выполнять свое назначение. Но горе ученым,
когда они, движимые гордыней, пренебрегают Божьей волей, выходят за
пределы, Богом дозволенные (например, космос, внутренность атомов,
клонирование), и строят новую Вавилонскую башню.
"Наука и техника". Демаркационная линия. Наука и лженаука: Где граница?:
|
Не прошло и трех лет
| |
Можно ли сейчас писать и даже думать о чем-либо,
кроме чудовищных событий, потрясших мир в последние недели? Тем
более о таких отвлеченных материях, как роль науки в развитии общества
или проведение границ между настоящей наукой и всевозможными подделками
под нее. Конечно, проблематика эта важна и уже не первое столетие
вызывает яростные столкновения, далеко не всегда сводящиеся к
академическим дискуссиям. Три года назад мы посвятили этим вопросам
тему номера «Жить не по “лже”» («КомпьюТерра» #418) — в связи с проходившей тогда в Академии наук международной конференцией. Но уместно ли возвращаться к ним именно сейчас?
Мне
кажется, уместно. Ведь наши сегодняшние авторы пишут, в сущности, о
ситуации конфликта, о поиске путей для понимания этой ситуации, о
выработке вменяемого взгляда на нее, о самоидентификации в ней. Все это
— очень нужный сейчас интеллектуальный багаж.
Слово «вменяемый» в предыдущем абзаце появилось не
случайно. По моим наблюдениям, в последние годы оно все чаще
употребляется для выражения уважительного одобрения. «Вменяемый научный
коллектив» — тот, что сумел встроиться в деловую жизнь с пользой для
своих исследований. «Вменяемый автор» постепенно заменяет на наших
редколлегиях предыдущий штамп — «крутой». Серьезной похвалой становится
констатация не-безумия, и с этим приходится считаться.
Так вот, чтобы добиться максимальной вменяемости,
рамки этой темы номера радикально сужены по сравнению с «Жить не по
“лже”». Мы ограничимся незатронутыми тогда историческими и философскими
вопросами, связанными с развитием самого понятия «наука». По моей
просьбе небольшие эссе на эту тему написали уже известные нашим
читателям Дмитрий Баюк (математик, специалист по истории науки) и
Анатолий Кричевец (математик, философ, психолог).
Читатель со стажем сразу почувствует разницу с
материалами трехлетней давности. Тогда мы попытались охватить как можно
больше практических аспектов конфликта «наука — лженаука» (пара-,
анти-, псевдо- и пр.). Речь шла и о борьбе за ресурсы (госфинансы,
площадь газетных страниц), и о концептуальном подходе к этой борьбе,
сформулированном академиками Кругляковым и Гинзбургом (будущим
нобелевским лауреатом), и о шоке, в который повергли эти концепции
лидера американского общества скептиков профессора Курца. Большой
материал рассказывал даже об экспериментальной проверке ряда популярных
«безумных идей», предпринятой нашим редактором Юрием Романовым.
После той публикации я получил много откликов, но
оглашать их не стал. Совсем не потому, что журнал боялся встать на ту
или иную сторону в борьбе за истину (как предполагали авторы нескольких
отклоненных мной материалов). Просто тематика уж слишком далека от
нашей базовой линии «инфотех, инновации, прогресс». Кроме того, меня
огорчило отчетливое разделение авторов писем на два лагеря —
практически все они выступали либо «за», либо «против». Я же робко
надеялся, что в теме всего лишь представлен спектр взглядов на
определенную проблематику.
Выступавшие «против» восприняли тему как удар по
свободомыслию и в поддержку косного научного официоза. Самый вменяемый
из таких откликов лежит здесь: membrana.ru/articles/readers/2002/03/05/180800.html (сначала он был предложен для публикации нам).
Автор всего лишь отечески треплет меня по плечу, как
человека, по простоте душевной введенного в заблуждение злобными
академиками. Спасибо и на этом, другие были посвирепее. Цитирую: «Да…
Ребята, это клиника. Говорят, что у творческих людей могут быть
небольшие отклонения от нормы и это, якобы, придает выразительности их
характерным особенностям… Но это больше тянет на патологию, возможно,
сформировавшуюся в “благоприятных социокультурных условиях”.
Определенно можно сказать лишь то, что автор статьи и академик
Кругляков нашли друг друга. Можно было бы даже вывести этакую формулу
определения степени лженаучного безумия у конкретного индивидуума или
группы таковых, объединенных очередной антинаучной ересью, по
Коэффициенту научного взаимопонимания Левковича-Маслюка-Круглякова».
Писем «за» пришло меньше, и были они в основном от
студентов, обескураженных, например, тем, что вместо нормальной физики
на лекциях излагаются неведомо откуда взятые теории, решающие все
проблемы мироздания одним махом, да к тому же почти без формул.
Честно говоря, опасения тех, кто «против», кажутся
мне менее обоснованными. Альтернативная, непризнанная косным официозом
наука все легче находит источники финансирования. Вот одна из «старых
новостей» об этом, напечатанная «Ведомостями» через несколько месяцев
после выхода темы: «Канадская компания Agrimex Inc. взялась
инвестировать $168 млн. в развитие технологий на базе российского
“открытия века”. Контракт, предусматривающий эти инвестиции, был
подписан в пятницу в присутствии российского премьера Михаила Касьянова
и его канадского коллеги Жана Кретьена. Вряд ли они догадывались, что
официальная российская наука считает “открытие” чистой воды
шарлатанством…» (www.vedomosti.ru/stories/2002/02/18-55-01.html).
Если кто-нибудь из читателей раскопает дальнейшую историю этого проекта
— буду признателен. Сам я сейчас слишком занят неотложными делами. Могу
только заметить, что, по моим личным наблюдениям, это не единственный
зарубежный инвестор, склонный финансировать именно российские
исследования по самым экзотическим направлениям. Вообще, из бесед с
зарубежными коллегами как по науке, так и по научной журналистике у
меня сложилось впечатление, что на Западе «обычная» и «необычная» наука
разделены гораздо четче, чем у нас, и Россия, сдавая традиционные
позиции, постепенно становится мировым лидером в «альтернативе».
Студентам же, вынужденным осваивать нестандартную
физику, остается лишь посочувствовать. Впрочем, намечающаяся
сертификация вузов может сыграть здесь положительную роль — по крайней
мере, хорошо было бы и у нас отделить мэйнстрим от ничем не
ограниченных фантазий. Скоро мы узнаем, как пойдет дело.
Надеюсь, что отклики на сегодняшние материалы будут более академическими — но не менее острыми.
|
Обаяние абсурда
| |
Если не говорить о единичных поступках, то о
красоте человеческого духа можно судить, пожалуй, лишь по двум его
проявлениям: науке и искусству. Только в них созидание не оборачивается
разрушениями, остроумие — подлостью и предательством, а
изобретательность — коварством. В человеческом духе красота и познание
существуют если не ради самих себя, то ради друг друга: природа
познается ради ее красоты, красота воспроизводится через познание
природы. Не случайно так долго не удавалось достичь согласия в спорах о
том, что отнести к науке, а что к искусству. И только к концу XIX века
наконец-то договорились считать механику, философию и медицину наукой,
а не искусством, — а музыку, напротив, искусством, а не наукой.
Но вскоре подоспела и новая проблема: а что,
собственно, считать наукой? Как науку отличить от не-науки, или
лженауки, — похожей на нее или просто претендующей ею быть? (Заметим,
что такая же проблема стала насущной и для искусства: что отличает
искусство от порнографии, «мазни», графомании, какофонии, пропаганды
наркотиков и т. п.?)
Создателей современной науки такая демаркация,
по-видимому, не очень беспокоила. Известный итальянский врач и
естествоиспытатель XVI века Джероламо Кардано писал в
автобиографической книге «О моей жизни», что в некоторых науках он
непревзойден, а в других почти совсем не разбирается. Например, он
хорошо знает математику, но ничего не смыслит в алхимии, силен в
геомантии, но не в хиромантии, в физиогномике, но не в астрологии. Надо
признать, что большую часть указанных им «специальностей» мы бы сегодня
не отнесли ни к наукам, ни к искусствам, — сказав, что все это просто
магия какая-то!
Демаркационная линия
Бурные
споры по поводу философского определения науки, — иначе говоря,
проведения демаркационной линии между наукой и не-наукой, — охватили
философскую общественность на рубеже XIX и XX веков. До отечественного
студенчества (за исключением, вероятно, самой молодой его части)
отголосок тех споров докатился в виде наиболее объемного из сочинений
Владимира Ильича Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Любопытно,
что сами ученые тогда в эти споры практически не вмешивались,
удовлетворяясь рабочим определением: «наука — это то, чем мы
занимаемся».
Философов такое определение не устраивало. Все они
были согласны с наличием двух важнейших, определяющих компонентов
науки: экспериментального и теоретического, но расходились в вопросе о
том, что считать теорией, а что экспериментом, и как они связаны друг с
другом. Причем основная тяжесть разногласий приходилась именно на
последний пункт.
И теория, и эксперимент — как сами термины, так и
связанные с ними понятия — возникли еще в античности. Появление же
науки в современном значении этого слова относили (в начале ХХ века)
только к Новому времени, когда астрономические открытия XVI–XVII веков,
создание новой науки о движении, многочисленные новации в прочих
областях естествознания побудили англичанина Фрэнсиса Бэкона и француза
Рене Декарта к философским обобщениям, получившим позже название
«научного метода».
Бэкон и Декарт критиковали философов и
естествоиспытателей прошлого за слишком пассивные наблюдения и слишком
смелые теоретизирования на их основе. Первичные наблюдения могут давать
пищу для очень простых гипотез, следствия из которых должны проверяться
в специально приготовленных наблюдениях, порой даже требующих особого
оборудования. Только такое специально приготовленное наблюдение,
направленное на проверку следствий гипотез, Бэкон и Декарт соглашались
считать экспериментом. Теория же в целом должна строиться мелкими
шагами поэтапного укрупнения проверенных гипотез. Если теоретические
шаги достаточно осторожны, а выводимые из теории гипотезы достаточно
надежно проверяются, то тем самым обеспечивается постепенный и надежный
рост позитивного проверенного знания. Именно научный метод в идеале
должен гарантировать его достоверность. Но все оказалось далеко не так
просто.
Махизм vs. ленинизм
Если подойти к истории науки историко-критически, то
есть попытаться разобраться, как и почему в прошлом отвергались
признаваемые ложными теории, выяснится, что науке известно совсем не
так много, как ей кажется. Все предосторожности Бэкона и Декарта не
предохраняли науку от эксцессов, и к проверенному и доказанному с
неизбежностью незаметно присовокуплялось непроверенное и недоказанное.
Сам Декарт, напомню, счел, что единственным безусловно истинным
утверждением можно считать только «я мыслю — следовательно существую»,
из которого прямо вытекало существование Бога, потому что иначе
объяснить одновременное «мое» существование и способность мыслить
невозможно. (В скобках заметим, что, по сути, это пересказ современного
антропного принципа: существование мыслящего «меня» невозможно без
очень точной подгонки мировых констант, что неизбежно подразумевает
существование «высшего разума».)
Немецкий философ Эрнст Мах решил, однако, идти иным
путем, за что в упомянутой выше книге был нещадно бит Лениным. По
мнению Маха, существуют только факты, а всякая теория — лишь способ их
компактного представления. Поэтому теория, во-первых, не единственна,
поскольку одну и ту же совокупность фактов можно представить множеством
способов. Во-вторых, никакая из теорий не истинна или, по меньшей мере,
не окончательно истинна. По-настоящему истинны только факты, да и то в
своем наиболее примитивном виде — как «комплексы ощущений».
Отдавая приоритет эксперименту, Мах не был
новатором. То же самое, в известном смысле, предполагал Леонардо да
Винчи. Ученики Галилео Галилея вместе с учениками его учеников,
объединившись через десять лет после смерти учителя во флорентийскую
Академию опытов, тоже исходили из невысказанного убеждения, что научен
только опыт, а всякое теоретизирование — это фантазии.
С точки зрения Ленина, сомнение в адекватности того,
что выходит за пределы человеческих ощущений, неявно содержит в себе
его отрицание. И Ленин обвинил Маха в солипсизме, то есть
гносеологическом одиночестве: убеждении разума в том, что внешний мир —
это иллюзия. На самом деле сомневаться и отрицать — конечно же, далеко
не одно и то же. Но для иллюстрации своих сомнений Мах выбрал едва ли
не самые дорогие для Ленина предметы — материю и атомы. Нельзя,
например, сомневаться, считал Мах, что раскаленный утюг жжет руку. Но
теорию, объясняющую это жжение движением атомов, никогда нельзя считать
окончательно верной, даже если она хорошо объясняет все известные факты
и никакая другая теория, объясняющая их, не известна. Буквально на
следующий день может обнаружиться факт, который потребует снести все
теоретическое здание и построить новое.
Характерно, что подобный прогноз уже не раз
сбывался, как до Маха, так и после него. Расхождения между расчетными и
наблюдаемыми положениями Марса вынудили Иоганна Кеплера в самом начале
XVII века полностью пересмотреть астрономическую теорию, заменив
круговые орбиты планет эллиптическими. А ведь это расхождение не
превышало нескольких угловых секунд! Невозможность обнаружить эфирный
ветер заставила ученых отказаться от волновой теории света, казалось
бы, только что надежно подтвержденной экспериментами Френеля. В итоге
природа света сейчас считается сугубо квантовой: он одновременно
является и средой, и волной в этой среде. Но Мах никому бы не
посоветовал верить этой теории окончательно.
Война парадигм рождает анархию
Книга
Ленина не произвела впечатления практически ни на кого. А вот идеи Маха
вызвали бурную дискуссию, не утихавшую несколько десятилетий. Если
эксперимент не способен подтвердить справедливость теории, то, может
быть, на него хотя бы стоит положиться, чтобы отвергнуть ложную? На
таком рассуждении было построено новое направление в философии науки,
основателем и самым ярким представителем которого стал Карл Поппер
(Karl Popper). Научной теорией, считал он, следует признать только
такую, которая может быть опровергнута экспериментом. При этом
совокупность всех возможных экспериментов он сравнивал со средой
обитания в дарвиновской теории эволюции. Некоторые научные теории
быстро гибнут, не будучи в состоянии «приспособиться» к
экспериментальным фактам. Другие не только «выживают», но и
эволюционируют — то есть улучшаются.
Поппер выделял два принципиальных качества научного
метода: рационализм и критицизм. Мир может быть познан при помощи
разума и рационально описан. В пользу уверенности в этом вряд ли могут
быть приведены какие-нибудь аргументы, да Поппер их и не приводит. Это,
скорее, вера. Бытие разумно, и разум может проявлять себя двояко: через
новые идеи и через критику старых. Придумывать что-то новое трудно,
гораздо труднее, чем критиковать уже существующее. Но из этого никоим
образом не следует, что заниматься критикой не пристало серьезному
человеку: опровергая теорию или инспирируя ее улучшение, мы тоже узнаем
что-то новое о мире.
У Поппера было немало сторонников. Но противников —
все же больше. Среди последних наибольшей известности добился
американец Томас Кун (Thomas Kuhn). Именно он придумал столь популярное
теперь словечко «парадигма». Точнее — стал его употреблять в нынешнем
значении.
В прежнем, классическом смысле оно было известно
любому филологу и означало модель изменения тех или иных частей речи:
парадигмы склонений существительных, парадигмы спряжений глаголов. В
самой известной из своих книг, озаглавленной «Структура научных
революций», Кун связал эти самые революции с некими образцами, на
которые ориентируется ученый в своей исследовательской деятельности. А
поскольку, во-первых, всякий ученый когда-то был студентом и,
во-вторых, сам Кун по своему основному месту работы — профессор
Гарварда, то есть как раз тот, кто студентов учит, для него было
естественно выбрать индикатором происходящих в познании мира изменений
университетский учебник. Именно «идеальный учебник» он и обозначил
словом «парадигма».
Логика Куна ясна и понятна не только с позиций
университетского профессора. В самом деле, время от времени по каким-то
совершенно непостижимым причинам происходит смена учебников. В них
веками писали, что Земля неподвижна и находится в центре Вселенной, а
потом вдруг — в одночасье — начали писать, что она движется, а у
Вселенной центра нет. Процедура введения новых учебников довольно
сложная: их должен кто-то заказывать, утверждать, согласовывать,
принимать и т. д. и т. п., но не может быть никаких сомнений, что за
всей этой деятельностью скрывается какое-то важное изменение
общественного настроения. Природа этой деятельности остается непонятной
и даже не описанной толком. Самого Куна, впрочем, больше интересовало,
что делают потребители учебников, вырастая, и что происходит, когда в
одной лаборатории собираются исследователи, учившиеся по учебникам
разных поколений.
Куну в известном смысле не повезло. Его книга
появилась как раз в те времена, когда острота споров о том, что такое
наука и чем она отличается от не-науки, начала спадать. В моду стали
входить разговоры о том, что в спорах истина не рождается, что наука —
такой же социальный продукт, как и промышленность или, например,
религия. Зять Карла Поппера Пол Фейерабенд (Paul Feierabend) эпатировал
философскую общественность рассуждениями о «методологическом
анархизме». Он утверждал, что метод ученого не ведет к истине и не
уберегает от ошибок. Ученый пользуется любыми средствами, пригодными,
чтобы убедить в своей правоте постороннего наблюдателя (то есть
не-ученого). Заставить ученого сменить свои убеждения под действием
логических доводов практически невозможно. А для не-ученого абсурдное
может оказаться даже более симпатичным, чем логичное.
К тому времени уже вышли из моды и споры о том,
возможна ли научная астрология. Никто, кроме, пожалуй, академиков
Гинзбурга и Круглякова, не тратит сил и времени на доказательства
антинаучности астрологии, да и сами астрологи не пытаются доказывать
обратного. Представители разных научных школ, которым следовало бы
оказаться по разные стороны демаркационной линии, как бы она ни
проводилась, не тратят времени на поиски истины в спорах, а научную
несостоятельность друг друга доказывают в высших инстанциях, когда речь
заходит о разделе бюджетов. Но и тут, как ни странно, находится свой
источник для каждого.
Известный французский философ Жан-Этьен Лиотар
(Jean-Etienne Liotard) назвал сложившееся положение «состоянием
постмодерна», а не менее известный российский поэт Вадим Рабинович
сравнил его с супермаркетом, где со всех товаров сняты этикетки. В этой
атмосфере возобладал конструктивистский взгляд на науку, отрицающий
объективное существование законов природы. Они, как и прочие научные
концепты, сочиняются учеными и используются для описания природы. Один
из ярчайших представителей этого направления Брюно Латур (Bruno Latour)
иллюстрировал эту мысль множеством примеров. В частности, таким. В
мумии египетского фараона Рамзеса II ученые обнаружили палочку Коха, из
чего сделали вывод, что фараон умер от туберкулеза. Это, утверждает
Латур, анахронизм того же рода, что и утверждение, будто Рамзеса
расстреляли из пулемета. В древнем Египте туберкулеза не было, а была
какая-то другая, не известная нам болезнь. А туберкулез возникает в
голове ученого в результате соприкосновения его представлений о
реальности с самой реальностью. То же самое может быть сказано и о
пулемете.
Слева налево
Владимир Ильич Ленин был очень талантливым, возможно
даже гениальным политиком. Но философом он был никаким. И знал это.
Зачем же ему понадобилось, выставляя себя на посмешище, встревать в
ученый спор? На протяжении долгих десятилетий студенты и аспиранты,
изучавшие «Материализм и эмпириокритицизм», ломали голову над этим
вопросом. Ответ прост и даже в каком-то смысле банален: Ленин в науку
верил.
Бертольд Брехт в пьесе «Жизнь Галилея» вкладывает в уста
главного героя рассуждение о том, что его астрономические открытия —
только начало. Идея о вращении Земли вокруг Солнца перевернет весь мир.
Земля лишилась центрального положения в космосе, а следом папы и короли
лишатся центрального положения в обществе. Тем самым научная революция
оказывается прологом к революции социальной, которая станет апофеозом
научности. Научная рациональность может дать тот единственный принцип,
по которому есть шанс построить социально-экономическую формацию, не
вызревшую в недрах предыдущей. Конечно, трудно отделаться от назойливой
аналогии между построенным таким образом обществом и пресловутыми
«винтиками», сложенными в единый «механизм» («систему»). Но идеал
научности социального строительства присутствует практически в любой
революционной доктрине нового и новейшего времени до конца второй трети
ХХ века.
Ленинская метафизика довольно очевидна: материя
первична, следовательно, пролетариат побеждает в классовой борьбе.
Побеждает для того, чтобы, вооружившись научным методом, построить
новое общество — рациональное и справедливое. Однако в последней трети
ХХ века наука и сама перестала претендовать на обладание конечной
истиной и смирилась с собственной внутренней готовностью «сменить
парадигму».
Парадоксальным образом склонность науки периодически
переживать революционные преобразования оборачивается окончательным
подрывом ее авторитета в глазах идеологов революционных преобразований
общества, поскольку возможность использовать ее в качестве исходного
материала для конструирования идеологии оказывается сильно
ограниченной. В итоге сам левый фронт теперь подвержен фундаментальным
расхождениям по вопросу о соотношении рационального и иррационального в
революционной борьбе. Одновременно в обществе в целом ослабевает
увлечение революционными идеями, а потому пропадает и задор философов
дать исчерпывающее философское описание науки, отличающее ее от
религии, от мифологии, а также от неомифологических форм познания:
магии, ясновидения, колдовства, всего того, что ныне мы именуем
лженаукой.
Прощай, оружие!
Современные
защитники науки и научного взгляда на мир обычно ссылаются на высокие
технологии, являющиеся одним из главных практических выходов науки.
Даже подсчитали, что на первый взгляд далекая от повседневной
реальности квантовая теория лежит в основе двух третей современных
технологий, связанных прежде всего с электроникой и низкими
температурами. Тем не менее, первый массовый отток студентов с
естественнонаучных факультетов американских и особенно европейских
университетов приходится именно на послевоенные годы, как реакция на
взрыв атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки. Показательно, что далеко
не всегда, и даже не в большинстве случаев, этот отток носил протестный
или демонстративный характер. Высокие технологии спровоцировали первый
серьезный кризис общественного сознания: гуманистические принципы, на
котором оно базируется со времен эпохи Возрождения, вступили в
непреодолимое противоречие с общественным бытием. О порочности союза
науки с военно-промышленным комплексом позитивисты говорили еще со
времен Первой мировой войны, теперь же об этом стали писать в газетах.
И, как часто случается, легкомысленные читатели быстро отождествили
порочность такого союза с имманентной порочностью самой науки.
Весьма показательно и то, что на те же самые 50-е —
начало 60-х годов в социалистических странах приходится не спад, а,
напротив, небывалый взлет популярности естественнонаучных
специальностей. Конкурсы на физические факультеты университетов
(особенно московского и ленинградского) превышают конкурсы театральных
училищ, да и платят физикам не хуже, чем киноактерам. Нечто подобное
происходит в те годы и в Китае, а немного позже на физфаки придут
неисчислимые полчища вьетнамцев, чтобы без сна и отдыха учить ядерную
физику.
Спад ли, взлет ли — мы можем только подивиться той
технологической фертильности, которой обернулась эпоха. Практически
все, что составляет hi-tec ambiance (дух,
атмосферу высоких технологий. — Л.Л.-М) нашей современной жизни,
именно тогда обрело эмбриональную форму: компьютер, ядерная бомба,
атомный реактор, водородный синтез, спутниковая связь и т. д. и т. п.
Но эта непостижимая фертильность стала и непостижимо
губительной для науки. Наука была вытеснена из сферы жизни духа и
переместилась куда-то в подвалы производственного сектора экономики.
Философ академик Ракитов, в недавнем прошлом советник Ельцина по делам
науки, «на полном серьезе» приводит ловушки для тараканов в качестве
высшего достижения современной научной мысли — более того, модели,
должной служить назиданием другим. А журнал «Афиша» публикует список
пятисот «главных людей в мировой культуре» (речь, естественно, идет
только о живых на момент подписания номера), куда попадает немало
совершенно анекдотических персонажей, но где нет ни одного (!)
представителя научного мира. Объяснение этому странному феномену может
быть только одно: многочисленные составители списка и их еще более
многочисленные консультанты ни в коей мере не рассматривают науку как
элемент культуры; в лучшем случае, в той же мере, в какой элементом
культуры является производство ловушек для тараканов.
Без гарантий
Утилитаристский взгляд на науку, о котором писали
позитивисты в первой половине ХХ века, процветал на всем протяжении
столетия. И разочарование в науке в конце концов было связано с тем же
самым утилитаризмом: оказалось, что в качестве средства решения всех
проблем она вовсе не так универсальна, как того бы хотелось. Мысль о
постепенном и непрерывном накоплении наукой знаний о природе,
казавшаяся просветителям трюизмом, вызывавшая уже некоторые сомнения у
позитивистов и, наконец, полностью развенчанная их критиками (например,
Поппером и Куном), мало-помалу была отвергнута не только философами, но
и всем общественным сознанием целиком. Общественное сознание было
измучено и почувствовало себя обманутым: наука, вместо того чтобы
освобождать людей от тараканов, обременяет их новыми тяготами и
загадками, ничего, по сути, не гарантируя.
А ведь конструктивистский взгляд на науку делает
аналогию деятельности ученого и художника очень близкой: продукт
исследовательского труда подобен произведению искусства в том смысле,
что в нем объединяется творческая индивидуальность исследователя с
реальностью физического мира. Исследователю приходится решать различные
задачи, пользуясь различным оборудование и различными приемами, и от
этого зависит результат его труда. Точно так же, как результат, к
которому приходит художник, определяется теми материалами и той
техникой, которые он выбирает для своих целей.
В конечном счете, провести демаркационную линию
между наукой и искусством гораздо труднее, чем между наукой и
искусством с одной стороны и лженаукой и лжеискусством — с другой.
Бездарный ученый подобен бесталанному художнику. Его произведение
прежде всего оскорбляет вкус. Комиссия по борьбе со лженаукой так же
бессмысленна, как была бы бессмысленна комиссия по борьбе с графоманами
или бездарными музыкантами. Комиссия по борьбе с бездарностью не может
существовать хотя бы потому, что бездарность — это феномен, а не
личность. Личность может быть талантливым офтальмологом, несмотря на то
что создаваемые ею псевдоэтнографические этюды, трактующие о прошлом и
будущем человеческого рода, оскорбляют вкус своей бездарностью (хотя и
радуют ум своей абсурдностью).
Единственный резон создания подобных комиссий — в
необходимости делить деньги. Политическое руководство или
демократические институты выделяют науке средства, ориентируясь
преимущественно на ее иллюзорную утилитарность.
Ею же исследователи (как лже-, так и не лже-)
лицемерно прикрывают свои истинные цели. На заре нового времени творцы
науки пускались на составление гороскопов или занимались
усовершенствованием придворных театров за счет хитроумной машинерии.
Постепенно наука стала оправдывать свое существование производством
оружия, и действительно: практически любое научное открытие двух
прошедших веков было для начала испробовано на военном поприще. Вряд ли
общество в целом продолжает испытывать столь же острую потребность в
новом оружии и сейчас. Более актуальны проблемы безопасности: чтобы не
взрывались атомные электростанции, не тонули танкеры с нефтью, не
лопались баллоны с радиоактивными отходами, Земля не сталкивалась с
астероидами… Каким образом будут решаться эти новые задачи — силами
ученых или магов с астрологами, — зависит, скорее, от личных вкусов
правителей и образовательного уровня общества.
Но каков бы ни был выбор, гарантий того, что они
будут успешно решены, нет. Лишь вероятности успеха будут различны — в
соответствии, опять же, со вкусами и уровнем просвещенности.
|
Хорошая наука это наука хорошего вкуса
| |
Нижеследующие строки можно было бы считать прямым продолжением статьи Дмитрия Баюка. Я согласен с ее автором практически во всем, кроме акцентов. Своеобразие текущего момента, как говаривал наиболее упоминаемый в статье писатель, состоит в том, что подавляющее большинство профессиональных ученых-естественников верят в силу и полезность науки по-прежнему, то есть в прежней форме, не искаженной озарениями их выдающихся коллег и находками серьезных философов. Общество же утеряло значительную часть былого почтения к науке и людям, в ней работающим. Потеряло, между прочим, не в прямой связи с работами Куна и Фейерабенда или, скажем, Гейзенберга.
Один из аспектов этого двустороннего процесса —
выход на поверхность самых причудливых наук и антинаук. Многие из них
явно вступают в противоречие с хорошим вкусом (кто дал вам право писать
от имени хорошего вкуса? — спросит читатель) и пробуждают опасения, что
массовая культура вскоре будет предпочитать среднему образованию
претенциозную безграмотность везде и во всем. Понятно, что мне, как и
другим выходцам из минувших эпох, хочется «встать на защиту завоеваний
науки».
Но ситуация уже давно не такова, чтобы можно было
просто указывать на то, что результаты фундаментальных исследований
рано или поздно будут приносить людям пользу. Это почти так, но речь не
о том. Под вопросом роль науки в системе, а не полезность ее отдельных
достижений. Попробуем перечислить некоторые претензии к науке и скажем
несколько слов в ее защиту.
1. Научно-технический прогресс
представляет собой «пирамиду», вовлекающую постоянно растущие
(возможно, по экспоненциальному закону) ресурсы. Отличие от финансовой
«пирамиды» в том, что в нашем случае крах не может быть точно
спрогнозирован, поскольку в процессе развития в дело вовлекаются новые
ресурсы, открываемые самой же наукой. Можно констатировать, что
основоположники науки, обманываясь сами, невзначай обманули и общество:
прогресс выглядит не монотонным накоплением разнообразных благ (а ведь
еще полвека назад фантасты пугали нас скукой и бессмысленностью
лишенного жизненных задач общества будущего), а гонкой должника,
постоянно перезанимающего все большие суммы. Совершенно справедливо, но
очень уж мимоходом пишет об этом Дмитрий Баюк: кто будет отдавать
долги, инженеры или экстрасенсы? Ясно, что в нынешней «парадигме»
инженеры смогут их отдать, только сделав новые долги. С другой стороны,
маги не смогут обеспечить непосредственную переработку радиоактивных
отходов. Проблема должна решаться на уровне смены «парадигмы», причем
эта смена касается не столько науки самой по себе, сколько тех, кто
пользуется ее результатами. Можно надеяться, что будет построена
система принятия глобальных общественных решений. Можно надеяться, что
за падением авторитета науки последует падение потребительских амбиций
(хотя я не вижу ни малейших признаков этого). Так или иначе, ясно, что
наука не может помочь в построении новой общественной системы принятия
решений, как и не может быть исключена из процесса их исполнения.
2.
У истоков современной науки стояли люди, верившие, что «книга природы
написана на математическом языке». Они надеялись, что все многообразие
мира, как и нас в этом мире, можно описать не слишком сложными
уравнениями. Трудностей, конечно, не избежать — надо уметь решать эти
уравнения и знать необходимые начальные условия, но ничего лучшего все
равно предложить невозможно. Это было грандиозное заблуждение,
одновременно ответственное за поразительный прогресс, который не могли
предвидеть даже сами творцы новой науки, и за ситуацию, в которой
оказались потомки. На многие важные и интересные для человека и
человечества вопросы наука не сумеет ответить никогда. Я имею в виду
математизированную науку в том виде, в каком она была задумана
творцами. Вспомним, что Кант утверждал, что в любом учении о природе
ровно столько собственно науки, сколько в ней математики. Но ведь при
этом он и не думал убеждать нас, что кроме такой науки человеку ничего
не надо — в том числе и в его интеллектуальных поисках.
Вот пример. Современная прикладная психология
демонстрирует многообразные практики, которые сопровождаются какими-то
теоретическими (точнее, похожими на теоретические) построениями. Но
разумные психотерапевты понимают, что «бессознательное» или «архетип»
существуют совсем не в том же смысле, что атомы и небесные тела
физических наук (хотя в каком смысле существуют последние, тоже неясно
еще со времен Беркли). Понятно, что психология, если она подряжается на
решение жизненно важных человеческих проблем, не может и не должна
пытаться строить себя в духе точного естествознания. Похожие вещи можно
сказать и о некоторых аспектах медицинской практики.
Но тогда на каком основании мы собираемся причислять
психологию и медицину к науке, пусть и в расширительном смысле, а
«приворот без колдовства» и «астрологический прогноз на неделю» — к
лженауке? Автор «Обаяния абсурда» совершенно прав — это решение
принимается только с позиции вкуса. Например, мне кажется, что
настоящий маг (то есть человек, практикующий магию и столь же
серьезный, как лучшие из моих коллег) не станет именовать себя
Академиком Белой Магии. Я буду выносить суждения о его занятиях,
ориентируясь в первую очередь на речевые обороты, стиль аргументации и
поведение. Разумеется, по этим признакам немалую часть деятелей науки и
даже отдельные ее течения я помещу в ту же категорию, что и шарлатанов
от магии и народной медицины. Возможно, я ошибусь. Возможно, мои
занятия покажутся кому-то лженаукой. Единственное, на чем я настаиваю,
— эта экспертиза с позиции вкуса ни в коем случае не должна
рассматриваться как произвольная и легкомысленная. Это занятие не менее
серьезное, чем проверка математических доказательств. Даже более
серьезное. Несмотря на отсутствие очевидных ориентиров.
3. Откуда берутся эксперты? Они воспитываются в
системе образования. Эта система до настоящего времени в значительной
степени ориентируется на ту самую науку, о которой мы ведем речь.
Старая машина образования в изменившихся условиях уже не может работать
столь же эффективно, как прежде.
Что мы потеряем, если вместо физики будем учить
детей пользоваться бытовой техникой, никто сказать не сможет. Процесс
выветривания фундаментальных знаний из системы образования идет во всем
мире, но, коллеги, не должны ли мы в меру своих сил сопротивляться
этому «естественному» процессу? Думаю, что какие-то мыслительные
процедуры станут недоступны большинству выпускников школ, если
вытеснение науки будет продолжаться. Однако при любом развитии этого
процесса ценность образования не должна терпеть убыток вместе с
ценностью науки.
Образованный человек — это не тот, кто накопил
определенный запас знаний, это, пользуясь определением Жана Пиаже (Jean
Piaget), человек, освободившийся от эгоцентрической точки зрения,
умеющий оценивать и описывать ситуацию, отстроившись от своих
интересов. До сих пор это свойство приобреталось именно в процессе
знакомства с науками. С этим же процессом связано развитие того самого
вкуса, который позволяет отличить добросовестную интеллектуальную
деятельность от ее симуляции.
Наука никогда не даст того, что
она явно или неявно обещала, но не будем обижаться и мстить. Наука —
одна из важных форм отношения человека к миру. В организме цивилизации
она играет свою роль. Обращаться с ней надо осторожно, прежде всего
потому, что роль эта непонятна.
|
Какие науки вы считаете псевдонауками?
| |
Алекс Экслер
русский писатель
Для меня не существует понятия псевдонаука. «Наука»
— это изучение чего-то, создание какой-то теории, выявление и анализ
закономерностей. Даже если изучение и выявление идет по ложному пути,
это позволит понять, где путь истинный. Поэтому любое изучение — благо.
Любая наука имеет право на существование. Тем более что в истории
человечества была масса примеров, когда всеми заклейменная
«псевдонаука» вдруг оказывалась самой настоящей наукой. Кроме того,
иногда самые невероятные открытия совершались при изучении чего-то
«псевдонаучного». Например, алхимики, искавшие философский камень,
сделали много открытий в химии и физике? Да и кто сказал, что
философского камня не существует? Его просто еще не открыли. Время не
пришло.
Morpheios Melas
Shadow Warior
Псевдонаука — это некое множество действий,
скомпилированных в некое наукообразное подмножество, при этом они не
имеют под собой реальных исследований, экспериментов, вычислений или
рассуждений. Один из примеров псевдонауки — мой дипломный проект.
Артур
свободный художник
Под псевдонаукой будем понимать относительно
неагрессивные наукообразные учения, служащие для некоего круга людей
развлечением и способом повышения самооценки, ну иногда — основой для
не слишком злостного шарлатанства. (Все более вредное — агробиологию,
астрологию, оккультные «науки» и прочее — будем относить к лженауке.)
Псевдонауками мне представляются:
- Нанотехнология. (Хорошая вещь, однако наукой как таковой не является.)
- Народная медицина, гомеопатия, натуропатия. (Тоже порой весьма полезные вещи, но…)
- «Наука логики» Гегеля. (Это не наука, а произведение искусства и о-о-очень на любителя.)
- Политология в общедоступном исполнении. (Это — втирание очков.)
- Психоанализ. (Это — предмет самого себя…)
- Синергетика. (Я нахожу странным, что
эта эклектичная «интеллектуальная йога» претендует на звание науки,
хотя и служит популяризации многих хороших вещей, относящихся к
математике, физике и некоторым другим нормальным наукам.)
Jaschoor
инженер
Увы, таких нет. Любые изыскания, даже в насквозь
выдуманной и совершенно бесполезной области, можно довести до внешне
приличного уровня и заставить давать практический результат
Вячеслав Кипер
журналист
Псевдонауки — это, прежде всего, психология и
приравненные к ней занятия. Человек не может, не сможет и не должен
разбираться в себе. Разобравшись в себе до конца и поняв, как он
устроен, человек неизбежно захочет что-то улучшить, посчитав, что
природа сделала это «что-то» недостаточно хорошо. В конце концов, это
«улучшение» выльется в неизбежное саморазрушение. Лучше жить и
наслаждаться окружающим миром, чем пытаться постичь законы мироздания.
Таково мое мнение.
TiGR
вольный программист
Астрология вкупе со статистикой являют собой два мировых столпа лженауки.
Квакша
аноним
Как в каждой шутке есть доля шутки, так и в каждой науке есть доля науки.
"Наука и техника". Статьи:
|
Сталелитейщик с Аляски строит во дворе NMX04-1A
|
|
"Эта концепция валялась под ногами очень долго, и я не
собираюсь сидеть и ждать, пока какой-нибудь другой парень
возьмёт и сделает это, я могу всё сделать сам", —
говорит 26-летний американец, готовящийся залезть внутрь гигантского
робота и превратить в пюре несколько автомобилей.
Житель юга Аляски Карлос Оуэнс (Carlos Owens) с юных лет
тянулся к масштабным проектам. Сына офицера ВВС США (родился
Карлос на Филиппинах на американской военной базе) отчего-то
интересовали вовсе не самолёты, а гигантские машины из фантастических
романов и кинофильмов.
В 19 лет Оуэнс построил первую деревянную версию робота высотой
10,5 метров. Но то была скульптура, а не функциональный прототип.
Поскольку в армии Карлос был механиком, а также освоил профессию
сталелитейщика, в какой-то момент он понял, что опыта для
создания истинного, как он говорит, "меха" ("mecha") ему хватит.
Сейчас первая фаза проекта Neogentronyx
движется к завершению, на заднем дворе Оуэнса стоит чудовище
ростом 5,5 метров с красной рогатой головой. Закончить Карлос
рассчитывает к лету 2005 года.
Тогда он соберёт на местном полигоне тысячи своих земляков
и уничтожит машиной у них на глазах N-ное количество автомобилей —
похвастается возможностями робота.
Хотя, строго говоря, этот двуногий и двурукий гуманоид —
не робот, а экзоскелет. Автор описывает свой невероятный проект
сухим голосом, как будто бы речь идёт о замене коробки передач
в старом пикапе. Вот что он рассказывает:
"Типичный меха — это крупное робототехническое
транспортное средство. Его главные особенности включают в
себя большой размер 4,5-15 метров в высоту и вес в несколько
тонн. В настоящее время такие машины существуют в мире кино,
научно-фантастической литературе, комиксах и мультиках.
Задача проекта Neogentronyx состоит в том, чтобы создать
одного меха для практического использования в реальном мире.
Количество возможных сфер применения для такой машины практически
не ограничено. Они могут действовать фактически в любой окружающей
среде: под водой, на земле, под землёй и даже в космосе.
Его можно вооружить чем угодно в зависимости от ситуации:
будет ли он военным, полицейским, строителем, пожарным или
клоуном. Возможности и в этом отношении, по-видимому, безграничны.
NMX04-1A — первая попытка разработки полностью
функционального опытного образца Neogentronyx, но, конечно,
не последняя.
Другие опытные образцы будут построены после того, как будут
устранены все ошибки, допущенные в первой модели. Так что
от первого прототипа никто не ожидает чего-то сверхъестественного.
Ведь скорость, ловкость и сила этой машины ограничены только
финансовыми возможностями. Лучшее оборудование и материалы
будут означать появления лучшего меча.
Цель NMX04-1A состоит в том, чтобы помочь найти финансирование,
привлечь внимание к этому проекту, продемонстрировать его
потенциал и прогресс в данной области".
Оуэнс с досадой признаёт, что не может позволить себе покупку
современного оборудования и новейших технологий, вроде инфракрасных
датчиков и электроники вообще. Вместо первоклассных материалов
приходится довольствоваться подручными.
Из-за этого в машине используются гидравлическая система,
масляный насос и бензиновый двигатель.
Давление масла в гидравлической системе — 246
килограммов на квадратный сантиметр — этого вполне
достаточно для приведения в движение 1,5-тонной машины.
Одной из основных проблем, стоящих перед Карлосом, был, понятно,
баланс: человек, сидящий в гигантском роботе, который не может
встать после падения, подвергается смертельной опасности.
Но Оуэнс не стал особо морочить себе голову по этому поводу —
он просто удостоверился, что нижняя половина машины весит
намного больше, чем верхняя.
Пока NMX04-1A обошёлся его создателю в $15 тысяч, совсем
немного по сравнению с десятками миллионов, которые на похожие
цели тратит Пентагон.
Когда строительство первого экзоскелета закончится, Оуэнс
"наденет" его на себя и будет управлять им движениями своего
собственного тела.
У преподававшей когда-то Карлосу английский язык Карен Лэки
(Karen Lackey) и её мужа есть трек. Они готовы предоставить
его для демонстрации экзоскелета, так как считают, что 5,5-метровый
робот, стреляющий огнём из кулаков и сокрушающий автомобили,
конечно же, привлечёт публику. Можно будет и билеты продавать.
"Знаю, это похоже на попытку изобрести колесо на пустом месте, —
говорит Оуэнс. — Прежде всего, я хочу, чтобы всё
прошло гладко. Когда я выведу свою машину на трек, там соберётся
тысячи три человек или больше. Я же попробую избежать любых
смущающих моментов".
Ну а будущее Карлос обрисовывает следующим образом: "Представьте,
что вы — солдат, придавленный к земле вражеским
огнём, отсечённый от своего отряда. Ситуация плачевна, по-видимому,
никакого выхода нет, и надежда исчезает, поскольку неприятель
всё ближе и ближе к вашей позиции.
Вы пытаетесь вызвать подкрепление. Вскоре вы слышите это —
звуки шагов, звуки, которых вы никогда не слышали прежде.
Эти шаги приближаются, у вас возникает ощущение, что под этой
тяжёлой поступью дрожит земля.
И вот появляются они — эскадрон машин. Они напоминают
гигантских бронированных солдат, их движения быстрые и ловкие,
они проворны как люди, просто больше по размеру.
Машины оснащены передовыми гидравлическими системами, защищены
бронёй, отлично вооружены. Они в состоянии в режиме реального
времени выполнить любую задачу, поставленную их пилотами.
Многие скажут, что это — научная фантастика. Это
будет? Сейчас можно сказать, что разница научной фантастикой
и научным фактом — всего лишь вопрос времени и решительности"...
|
Квартиры в башне Suite Vollard крутятся на 360 градусов
|
|
11 этажей – 11 квартир – 11 хозяев. И все они вращаются.
Поворачиваются на все 360 градусов. Хоть вправо, хоть влево.
Единственное (?) в мире здание с вращающимися квартирами было
сдано под ключ в середине декабря 2004 года в бразильском
городе Куритиба (Curitiba). И некоторые считают, что башня
произвела революцию в архитектуре. Сотворила чудо света
за 10 лет бразильская строительная компания Moro
Construções Civis LTDA. Руководители проекта —
архитекторы Бруно де Франко (Bruno de Franco) и Серджио Силка
(Sergio Silka) — говорят, что это "произведение
искусства, абсолютно новая концепция жилья".
Хотя башня открывалась не раз – об этом сообщалось, к примеру,
в 1999 и 2002 годах – надо думать, завершённой её можно считать
только сейчас. Распродажа апартаментов началась 16 декабря.
Так что выкладывайте $300 тысяч, и одна из 11 вращающихся
квартирок площадью около 300 квадратных метров в экологически
дружественном районе Ecoville, в 45 минутах от пляжа – ваша.
Если успеете опередить других претендентов, конечно.
Именуется сие уникальное строение Suite
Vollard (между прочим, названия здания и серии офортов
Пикассо совпадают полностью; вероятно, это не случайно).
Итак, допустим, круглая квартира принадлежит нам. Что мы
имеем? Начнём с того, что со всех сторон нас окружает балкон
с окнами (рамы из ПВХ) от пола и до потолка.
 |
| По этому снимку
можно составить представление, что жильцы видят из окон
(фото с сайта glo-con.com). |
Остекление (в общей сложности 30 квадратных метров) разбито
установленными через каждые 90 градусов дверьми на четыре сектора,
отличающихся оттенками цвета зеркальных (двойных, толщиной 3
мм каждое) стёкол: серебряным, бронзовым, зелёным и синим.
Таким образом, солнечный свет, проникая через мудрёные стёкла,
окрашивает каждый сектор соответствующим цветом. Должно быть,
получается красиво.
Центральная часть, по понятным причинам, не вращается. В
ней находятся: кухня, прачечная, санузел и спальня прислуги.
Пульт управления.
На дисплее план квартиры (иллюстрация с сайта emporis.com). |
Каждая квартира, точнее — капсула вокруг центрального
узла — вращается индивидуально, поэтому оборудована
собственной, независимой от других системой двигателей.
Чтобы привести квартиру в движение, нужно задействовать подобный
компьютеру пульт дистанционного управления, закреплённый на
стене неповорачивающейся части апартаментов.
Пульт воспринимает и голосовые команды. Можно запрограммировать
движение наперёд — имеется таймер.
Бетонную платформу, на которой и установлена квартира, вращает
система зубчатых колёс, цепей и других механизмов. Оптимальная
загрузка – 150 килограммов на квадратный метр, в сумме 13
тонн.
Полный поворот на 360 градусов по часовой стрелке (или против
неё) занимает один час ровно. Быстрее никак не получится.
Авторы проекта говорят, увеличение скорости чревато головокружением.
Хитрят, разумеется.
 |
| Внутреннее убранство.
На первый взгляд, квартира как квартира (фото Reuters). |
"На фасаде нет никакой каменной кладки, то есть он был построен
из виниловых и металлических структур. Результат невероятный —
мы не имеем никаких проблем с шумом или герметичностью, —
рассказывает Бруно де Франко на сайте,
заметьте, института ПВХ. — Винил был лучшим решением:
это комбинация податливости, эксплуатационных качеств и симпатичной
внешности".
Действительно, никакого контакта между конструкциями нет,
поэтому не слышно шума из-за трения. Ничего более о Suite
Vollard неизвестно. Остаётся рассматривать фотографии.
Между тем, здания такого типа называют "revolving tower (house
или building)". Следовательно, если есть "такой тип", не значит
ли это, что бразильская башня – не единственное здание, что
крутится в нашем мире? Именно это и значит. Причём вращающиеся
рестораны мы в расчёт не берём.
 |
| К другим, обычным
зданиям Suite Vollard повёрнуто спиной, но может оглянуться
(фото с сайта glo-con.com). |
Другим "единственным в мире зданием", способным поворачиваться
на 360 градусов, является 105-метровая башня Центра науки Глазго
(Glasgow Science
Centre). 2,5 минуты посетители в кабине добираются до вершины
и оттуда обозревают город во всех направлениях.
Ещё есть история
об американской семейной паре — Элеонор и Ричарде
Фостерах (Eleanor, Richard Foster), которые решились построить
вращающийся дом (Round House) в середине 1960-х.
Их подобное гигантскому грибу здание, достроенное в мае 1968-го,
поворачивалось в любом направлении на десяти различных скоростях.
Самый быстрый полный оборот происходил за 50 минут, самый
медленный — за полдня.
 |
| На снимках не
очень хорошо видно, что стёкла имеют разные оттенки.
В данном случае — серебристый (фото с сайта
glo-con.com). |
А вообще жилище Фостеров во многом повторяло Suite Vollard:
те же стеклянные стены, неподвижная центральная часть и так
далее. В сентябре 2002 года после смерти супругов необычное
здание было кому-то продано.
Или возьмём южноафриканскую фирму Petrel
Engineering. Она в 2001 году возвела
на своей родине дом,
второй этаж которого площадью 280 квадратных метров делает
полный круг за полчаса, а на самой медленной скорости следует
за солнцем. Ну и так далее.
Впрочем, существование перечисленных выше построек уникальности
Suite Vollard не отменяет, ведь другой такой жилой многоэтажки
на нашей планете нет.
Однако ж, если вращающиеся здания – это революция в архитектуре,
то идёт она уже давным-давно, и конца-края ей не видно.
|
Кочегары паровоза Inspiration атакуют мировой рекорд скорости
|
|
Британские инженеры строят гоночный автомобиль в стиле
машин Бэтмена, пытаясь доказать всему миру, что пыхтящий и
"чумазый" паровой привод — ошибочный стереотип,
и пар может обрести второе дыхание с применением новых материалов
и технологий.
Команда инженеров, гонщиков и просто энтузиастов
"Британский паровой автомобильный вызов" (British
Steam Car Challenge) строит "Вдохновение" (Inspiration),
чтобы побить рекорд скорости для автомобилей с паровым приводом.
Гонщиков двое — Чарльз Барнетт (Charles Burnett)
и Аннет Гетти (Annette Getty). Джентльмен и леди попеременно
будут занимать место в кабине Inspiration, чтобы привести
машину к мировому рекорду.
И, что любопытно, рекорд скорости для паровых автомобилей
держится с 1906 года. Тогда в США гонщик Фред Марриот (Fred
Marriott) показал скорость 205,44 километра в час на паровом
автомобиле, построенном братьями Стэнли (Stanley).
Этот рекорд был зафиксирован Международной автомобильной
федерацией (FIA),
которой, кстати, в этом году исполнилось сто лет. Правда,
в те годы у неё было иное название.
Фред Мэрриот
на паровике братьев Стэнли (фото с сайта steamcar.co.uk). |
British Steam Car Challenge упоминает и другой рекорд, также
установленный в США, в конце 1980-х.
Гонщик Боб Барбер (Bob Barber) на экспериментальном автомобиле
с паровой турбиной развил 234,32 километра в час. Но этот
рекорд зарегистрирован FIA не был, так что официально действующим
осталось достижение 1906 года.
Тут нужно сделать ещё одно отступление. А. В. Моравский
в книге "История автомобиля" пишет, что в 1907 году тот
же Марриот на том же самом автомобиле и на том же самом
пляже Ормонд (теперь это пляж Дайтона), где проходил заезд
годом ранее, ухитрился разогнаться до 288 километров в час.
Но на такой скорости машина стала совершенно неуправляемой
и вылетела в воду. Фред чудом остался жив. Рекорд, естественно,
не засчитали.
Как бы то ни было, британцы нацелились на достижение как
минимум 320 километров в час и, в случае успеха, прежняя
неразбериха с "паровыми" рекордами перестанет иметь значение.
Конструктор
автомобиля — мистер Боушер —
говорит, что вырос близ железной дороги, среди настоящих
паровозов (фото с сайта steamcar.co.uk). |
Главному конструктору команды Глайнну Боушеру (Glynne Bowsher)
нужно было решить непростую задачу.
Очень нелегко добиться от парового двигателя высокой мощности
при малых размерах и весе установки. Мощность какого-нибудь
старого паровоза может превышать тысячу лошадиных сил и
две тысячи, но вес его 80, 100, а то и все 150 тонн. Да
и размеры…
Паровая установка Боушера будет развивать "всего" 300 лошадиных
сил на валу (при оборотах турбины 12 тысяч в минуту), но
зато поместится в узкий и низкий кузов стремительного "Вдохновения".
Длина Inspiration, кстати, составляет 5,25 метра; ширина —
1,7 метра; высота — 1,1 метра.
Аэродинамика машины весьма совершенна (иллюстрация с сайта steamcar.co.uk). |
Топливом будет служить сжиженный пропан. Четыре парогенератора
(по 28 тонких горизонтальных трубок из жаростойкой нержавеющей
стали в каждом), расположенные за спиной водителя (они, к
слову, и занимают основной объём внутри автомобиля), будут
поставлять паровой машине около 10 килограммов пара в минуту.
Давление и температура пара составит 35 атмосфер и 385
градусов Цельсия. Каждым парогенератором можно управлять
индивидуально, что должно повысить надёжность системы.
На схеме хорошо
видно расположение котлов-парогенераторов за спиной
водителя. Турбина (справа) — расположена
между задними колёсами (иллюстрации с сайта steamcar.co.uk). |
Пар будет направляться через четыре сопла на двухступенчатую
паровую турбину, которая через понижающую передачу будет вращать
задние колёса машины.
Турбина имеет диаметр всего 33 сантиметра. Если не учитывать
большие парогенераторы для неё, то эта турбина —
удивительная концентрация такой мощности в небольшом объёме.
Напомним, кстати, что в традиционных паровозах в качестве
рабочей выступает поршневая машина, сильно проигрывающая
турбине по всем параметрам.
Нужно заметить, что кузов автомобиля имеет не только небольшую
лобовую площадь, но и низкий коэффициент обтекаемости —
всего 0,2.
Автомобиль
с необычайно низким уровнем вредных веществ в выхлопе
ещё не построен, пока Inspiration существует в виде
модели (фото с сайта news.bbc.co.uk). |
Во всяком случае, на эту величину рассчитывают инженеры, создающие
проект ("живой" машины пока ещё нет). Так что можно прикинуть,
что автомобиль сможет разогнаться и быстрее запланированных
320 километров в час.
Очевидно, конструкция рекордной машины совершенно не рассчитана
на повседневную эксплуатацию.
Однако, когда авторы проекта говорят о выборе имени автомобиля,
они говорят о вдохновении для "общественного сознания, умов
будущего поколения инженеров, проектировщиков и изготовителей".
То есть — рассчитывают, что паровой привод может
вернуться и на серийные машины. А нужно заметить, что в
первые десятилетия XX века по дорогам бегали паровые автомобили,
внешне ничуть не отличающиеся от собратьев с двигателем
внутреннего сгорания. Чистые, бесшумные, ничуть не напоминающие
чадящие паровозы.
ДВС выиграли эту гонку. Но с новыми технологиями пар может
взять реванш. Хотя бы на грузовиках, где вес и размер мотора
(а точнее — его котла) не так критичен, как на
легковой машине.
Главный козырь паровых машин — непрерывное, спокойное
сгорание топлива при относительно невысоком давлении, в
противовес взрывному периодическому сгоранию в обычных ДВС.
Результат — очень низкое содержание диоксида
углерода и оксидов азота в выхлопе паровых машин, особенно,
если они "кормятся" газом (как "Вдохновение").
Британская команда особо подчёркивает, что не просто надеется
побить рекорд скорости для паровых автомобилей, но мечтает
привлечь таким способом внимание общества к экологической
чистоте паровиков.
Старты готового автомобиля намечены на лето 2005 года.
Сначала в Великобритании, а чуть позднее — в США —
на знаменитом озере Бонневиль.
Именно там должен состояться штурм планки в 320 километров
в час.
|
Любопытный робот открывает учёным детскую психологию
|
|
Программы по созданию искусственного
интеллекта идут полным ходом во всём мире. Оценка их успеха
зависит от того, что вы называете интеллектом. Но, может
быть, люди начали не с того конца? Недавно компьютерщики
из Sony создали искусственное любопытство.
Этот эксперимент проводит парижская лаборатория
информатики Sony (Sony
Computer Science Laboratory Paris), единственная лаборатория
Sony по компьютерным наукам, находящаяся вне Токио.
Её исследователи выступают на научных симпозиумах
и издают работы в академических журналах, хотя очень часто
то, чем они занимаются, больше напоминает игры, или так
называемое техно-искусство (ArtBots).
Однако, это вполне серьёзные исследования.
В частности, проект "Игровая площадка" (Playground
Experiment), который находится на стыке психологии,
биологии и робототехники.
Авторы решили выяснить, как дети в возрасте
до одного года учатся взаимодействовать с окружающим миром.
Только вот средство выбрали неожиданное для такой цели —
собачку Aibo.
Нет, дети не играют с электронным псом. Сама собака-робот
выступает в качестве модели ребёнка.
Корректные модели для процессов, происходящих
в голове малыша — это большой вызов для учёных.
Во множестве работ описано, как люди получают новые навыки,
предлагая связь между сенсорно-моторным развитием и познавательными
функциями.
Но немного существует моделей, способных
объяснить, как всё же такие навыки появляются и показывают
способность к самоорганизации. Имеются в виду модели низкого
уровня, описывающие самые примитивные правила поведения.
В начале робот
не знает, что "удобно" ударять лапой в том же самом
направлении, в каком смотришь; а ещё, к примеру,
он открывает и закрывает рот, не зная, в каких случаях
это приведёт к тому, что в пасть что-то фактически
попадёт (фото с сайта playground.csl.sony.fr). |
Подход специалистов из Sony, на первый
взгляд, странен. Они вдохновились биологическими системами,
чтобы создать архитектуру управления автономными роботами,
имитирующую познание.
Все собаки Aibo на это способны, но, в общем-то,
в весьма простой степени. Однако одна Aibo, живущая в
столице Франции, существенно отличается от собратьев.
Этой собачке программисты проекта "вживили"
любопытство, чтобы исследовать мотивации, заставляющие
робота непрерывно пробовать этот мир "на вкус".
Какие мотивации могут у машины, у неё ведь
и свободы воли нет? Ну, всё относительно.
Итак, наш необычный робот оборудован основными
моторными "примитивами" (простыми программами контроля
всех видов движений каждой конечности в отдельности).
Никаких сложных программ (типа согласования
движений лап и головы) там не было, это было имитацией
новорождённого, который ничего ещё не умеет. В том числе —
правильно двигаться. Собака должна всему научиться сама.
Эти примитивы запускает в действие оригинальный
программный движок под названием "Интеллектуальное адаптивное
любопытство" (Intelligent Adaptive Curiosity).
Он осмысленно выбирает действие собаки в
зависимости от ситуации и получает обратную связь в виде
сигналов видеокамеры, инфракрасного сенсора, датчика касания
и сенсоров положения конечностей и тела.
Постепенно
собака обучается точно рассчитывать "укус" (фото
с сайта playground.csl.sony.fr). |
Программа любопытства побуждает машину активно исследовать
окружающий мир. Она разделена на три части.
1. Система предсказания, выявляющая результат
действий робота в той или иной ситуации и прогнозирующая
такие результаты в дальнейшем.
2. Мета-система предсказания, которая систематизирует
ошибки первой системы, а также учится предсказывать и
их изменение в течение долгого времени, сравнивая результат
воздействия робота на объекты с чередой результатов, достигнутых
в похожих ситуациях.
3. Модуль выбора действия, который выбирает
"поступки" с максимальным ожидаемым сокращением величины
ошибки (промаха).
Такой "самомотивированный" робот сосредотачивается
на задачах (действиях), которые ни слишком предсказуемы,
ни слишком трудны, чтобы их результаты можно было прогнозировать.
Это гарантирует плавное и непрерывное развитие
в собаке всё более и более сложных образчиков поведения.
А разве это не похоже на действия малыша?
Сам эксперимент состоял в помещении собачки-робота
в игровой манежик с целым рядом предметов.
Некоторые из них были прямо под ногами,
другие поодаль, но до них можно было дотянуться. К третьим
нужно было пройти несколько шагов, наконец, оставшиеся —
просто были видны, но недостижимы.
И что же? К удивлению исследователей, постаравшихся
составлять программы так, чтобы у машины было как можно
меньше предопределённых действий и как можно больше "творческих",
незапланированных движений, Aibo поступила так, как поступает
младенец.
Так точно
по цели не попадёшь (фото с сайта playground.csl.sony.fr). |
После короткой фазы небольших случайных
движений тела машина "сосредоточилась" на том, чтобы лишь
поворачивать голову в разные стороны, пристально глядя
на объекты и обнаруживая, где они расположены.
Во второй фазе робот перешёл к простым действиям,
типа попыток повернуться и "укусить" предмет, но, однако
же, без специфических выбранных заранее целей.
В третьей фазе начали преобладать более
сложные виды моторных программ: собака пробовала перемещать
ноги, наблюдая за результатом.
В четвертой и пятой фазе робот начал выполнять
действия по отношению к достижимым объектам: пытался укусить
их, затем — ударить лапой.
Все эти переходы и фазы не были предопределены,
они — результат самоорганизации программы внутри
машины, свободная эволюция правил поведения, в зависимости
от опыта собаки.
Так, постепенно робот учился и узнавал,
что этот шарик будет качаться на верёвочке, если по нему
ударить, и может задеть, если не отойти, а вот эта игрушка
мешает пройти к вот той, а та штуковина находится далеко
за границей "мира" и так далее, и тому подобное.
А вот теперь стратегия выбрана правильная (фото с сайта playground.csl.sony.fr). |
То есть, робот не только познавал мир,
но в процессе этого познания самостоятельно учился двигаться
правильно, решая ту или иную задачу (например, схватить
зубами игрушку), поставленную, опять-таки, самому себе.
Мир собаки, конечно, был очень мал и сравнительно
прост, но зато авторы проекта показали, что в поведении
младенцев и их робота есть общие черты, а значит —
составленные правила и принципы самоорганизации могут
рассматриваться как возможная модель познания окружающего
маленьким человеком.
Пусть модель неполная и наверняка не отражающая
всю картину. И всё же. Это один из тех случаев, когда
люди, обучившие чему-то робота, в свою очередь, научились
у машины.
А интересно, насколько эти исследования
далеки от создания роботов-детей?
|
Космическая дрель лазает по скалам и борется с оползнями
|
|
Один из самых тяжёлых в мире роботов научился не сваливаться
на головы своих операторов, чтобы на людей больше не падали
неустойчивые горы. Уникальная машина для предотвращения
оползней построена с применением космических технологий.
"Было удивительно видеть, как легко
этот огромный робот сумел преодолеть очень крутой склон,
чтобы обезопасить скалистую стену", — сказал
Джульельмо Берлассо (Guglielmo Berlasso), глава департамента
гражданской защиты итальянской провинции Friuli-Venezia
Giulia, где прошли испытания машины.
В проекте создания гигантского робота-скалолаза участвовало
десять европейских фирм и организаций.
Многие из ключевых систем этой необычной машины, в
том числе — электроника и система управления,
её софт были предоставлены партёрам Европейским космическим
агентством (European
Space Agency — ESA) в рамках обширной
программы конверсии космических разработок в наземно-гражданскую
плоскость.
Так, например, в роботе-скалолазе нашли применение
системы управления спутниками, космическими роботами
и манипуляторами от ESA.
Проверка
Roboclimber перед "боем" (фото с сайта esa.int). |
Надо сказать, что машины, способные карабкаться по скалам
или стенам, создавались в мире уже далеко не раз. Но в
их ряду Roboclimber действительно уникален.
Он весит 3,8 тонны. Его прямоугольная основа имеет
габариты 2 х 2,5 метра, не считая выступающих элементов,
вроде ног-манипуляторов.
Удивительно, но при таких размерах и весе робот предназначен
для передвижения по неустойчивым, ослабленным трещинами,
склонам и даже вертикальным скалам.
Roboclimber призван решить проблему оползней, которые
только в Италии (самой опасной в этом плане европейской
стране) унесли в течение XX века около 6 тысяч жизней.
Но прежде, чем рассказать о роботе, нужно посмотреть,
как предотвращают оползни сейчас.
Часто, чтобы исключить обрушение гигантских масс пород,
нужно укрепить сравнительно небольшой участок скал,
размером метров, скажем, 70 на 70, который может обрушиться
первым и послужить спусковым крючком для катастрофы.
Для этого рядом с опасной стеной выстраивают деревянные
подмостки, леса, карабкаясь по которым, десятки рабочих
в течение многих дней бурят в стене сотни глубоких скважин,
чтобы вставить в них закрепляющие и стабилизирующие
скалу стержни, закачать в трещины цементирующие растворы
и так далее.
Дело это не только долгое, но и дорогое, а главное —
очень опасное для рабочих.
Установка
и снятие Roboclimber занимает немного времени
(фото с сайта esa.int). |
Теперь это может выглядеть по иному. На испытаниях грузовик
привёз четырёхтонного робота Roboclimber к подножию 30-метровой,
почти вертикальной скалы в долине Alta Val Torre.
Инженеры закрепили машину на стене с помощью двух тросов,
свисающих с вершины стены. Дальше все спокойно отошли
на безопасное расстояние и наблюдали за работой машины,
контролируемой оператором с помощью пульта дистанционного
управления и встроенной в робота телевизионной системы.
По скале машина передвигалась при помощи тросов и собственных
"ног". В "животе" у робота инженеры поместили буровую
установку, способную сверлить скважины диаметром до
76 миллиметров и глубиной до 20 метров. На любой скале
и при любом наклоне.
Этого вполне достаточно для подобных работ. Тем более,
что "сверло" у робота — раз в 80 мощнее обычной
домашней дрели. 28 киловатт и 2,4 тысячи ньютон-метров
крутящего момента сокрушат любой камень.
Просверлив отверстие, робот сам вставляет в него длинный
прут, целый набор которых имеется на борту машины в
специальном магазине.
Потом робот сдвигается на небольшое расстояние и повторяет
операцию. Его скорость работы многократно превышает
скорость работы целой бригады людей.
Авторы проекта говорят, что на типичном участке, опасном
в плане обрушения, площадью 5 тысяч квадратных метров,
требуется просверлить скважины общей длиной 5 километров.
Схема робота-скалолаза
(иллюстрация с сайта dimec.unige.it). |
Если учесть зарплату рабочим и прочие расходы, вроде построения
обширной системы строительных лесов, то окажется, что
"кавалерийский наскок" гигантского робота-сверлильщика
может сэкономить на одном таком участке $100 тысяч.
Колоссальна и разница во времени обезвреживания скалы —
часы у робота против недель у людей-рабочих, что в критических
ситуациях может оказаться решающим фактором в спасении
жизней.
Нужно сказать, что Roboclimber удачно дополняет новейшую
европейскую систему предсказания
оползней, созданную недавно также при участии ESA.
Консорциум компаний, построивших Roboclimber, намерен
его "размножать", сдавать в аренду и даже продавать
сторонним компаниям платформу робота для создания иных
робототехнических "лазающих" систем.
|
